Попала, но не в Золушку

Глава 5. Реакция нейтрализации

Мой первый «урок» в лаборатории принца Джулиана не имел ничего общего с тем, что я ожидала. Не было галантных намёков, томных взглядов или разговоров о звёздах. Были кислоты, основания, правила обращения с колбами и строгое предупреждение: «Если вы прольёте это на себя, я не буду вас вытирать. Я буду записывать наблюдения за реакцией вашей кожи на реагент. Это будет куда познавательнее».

Я провела два часа, полностью погружённая в мир, где всё подчинялось логике, а не капризам придворного этикета. Джулиан был блестящим, требовательным и абсолютно беспощадным учителем. Он не объяснял дважды, его комментарии были лаконичны и точны, как скальпель.

— Вы держите реторту, как держали бы змею, — заметил он, наблюдая, как я дрожащими руками пытаюсь перелить мутную жидкость. — Со страхом и надеждой, что она вас не укусит. Это ошибка. Вы должны держать её с уважением, но без страха. Как равную. Как партнёра по танцу, который знает шаги хуже вас.

— А если этот «партнёр» взорвётся? — поинтересовалась я, всё же удачно завершив переливание.

— Тогда вы станете наглядным пособием по неосторожности для будущих поколений студентов, — невозмутимо ответил он, записывая что-то в толстый журнал. — Смерть во имя науки — достойный конец. Гораздо достойнее, чем от скуки на каком-нибудь балу.

В его словах не было жестокости. Была лишь холодная, почти механическая констатация фактов. И в этой честности была странная свобода. С ним не нужно было притворяться глупее, чем ты есть, льстить или играть в непонятные игры. Нужно было просто быть точной.

Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая пыльные стёкла лаборатории в золото и багрянец, он наконец отложил перо.
— Достаточно на сегодня. Ваша способность к концентрации… удивительна для той, кем вы якобы являетесь.

Он не предлагал проводить меня. Просто стоял, опираясь о стол, и смотрел, как я снимаю грубый рабочий фартук (выданный вместо испорченного платья).

— Вы так и не ответили на мой вопрос, — сказал он тихо. В лаборатории воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим шипением какой-то отложенной реакции. — Кто вы?

Я встретила его взгляд. Усталость и странное чувство выполненного долга (я же не взорвалась!) придавали мне смелости.

— А вам действительно нужен ответ? Или вам интереснее сам процесс поиска? Гипотеза, эксперимент, наблюдение…

Уголок его рта дрогнул.
— И то, и другое. Но как учёный я ценю воспроизводимость результата. Сегодня вы — внимательный, сообразительный ученик. Завтра, когда ко мне в лабораторию войдёт Анабелла Тремейн, известная своей склонностью к простым и жестоким развлечениям… кто выйдет?

Это был вызов. И признание. Он видел раздвоенность, но не понимал её природы. И это его заводило.

— Возможно, ответ кроется не в том, «кто я», а в том, «с кем я», — рискнула я. — Вчера, на балу, я была с вами. Сегодня — тоже. А завтра… завтра мне предстоит примерять хрустальную туфельку для принца-мечтателя. Думаю, вы сможете предсказать, какая «реакция» последует.

Его лицо на мгновение исказила гримаса — не то отвращения, не то презрительного интереса.
— Ах, да. Великая охота за Золушкой. Цирк для толпы. Мой брат, обычно такой рассудительный, внезапно уверовал в сказку. Сентиментальный вздор.

— Вы не верите в сказки, ваше высочество?
— Я верю в законы природы, мадемуазель. В причину и следствие. Внезапное появление ниоткуда идеальной незнакомки, которая затем так же внезапно исчезает, оставив единственный стеклянный артефакт… это не сказка. Это либо хорошо спланированная мистификация, либо… — он замолчал, его взгляд стал отстранённым, аналитическим. — Либо вмешательство факторов, которые наука пока не в силах объяснить. А я не люблю необъяснимое. Я люблю разлагать его на составляющие.

Он подошёл к окну, глядя на темнеющее небо.
— Вы будете примерять туфельку. И она вам не подойдёт.
— Вы так уверены? — спросила я, хотя сама знала ответ.
— Анатомически маловероятно. Но даже если бы и подошла… — он обернулся, и в его глазах было что-то почти человеческое. Насмешливое, но не злое. — Вы бы не вынесли жизни в той сказке, которую для себя сочинил мой брат. Вы бы задохнулись от этой сладости. Как определённые химические соединения разлагаются в чистом кислороде.

Его слова попали в самую точку. Это было поразительно точное описание моего страха — не физической расправы, а удушья в мире приторных «долго и счастливо».

— А в какой среде не разлагаюсь я? — выдохнула я, уже не думая о последствиях.

Он долго смотрел на меня. Взвешивал. Оценивал.
— В агрессивной. В токсичной для других. В среде, где есть место для скепсиса, для вопроса, для… взрыва. — Он сделал паузу. — Возвращайтесь завтра. Я покажу вам, как получают нитрат серебра. Он оставляет на коже безобразные, но очень интересные чёрные пятна. На случай, если вам понадобится доказать «непригодность» для какой-нибудь дурацкой процедуры.

Это была не защита. Это был инструмент. И предложение сообщничества. Тонкое, завуалированное, но от того не менее реальное.

Когда я вернулась домой, меня ждал ледяной приём. Леди Тремейн сидела в салоне, и атмосфера была гуще, чем пары в лаборатории Джулиана.

— Ну? — было её единственное приветствие.

— Принц Джулиан заинтересован, матушка, — доложила я, стараясь звучать устало и немного высокомерно. — Его интересует… острый ум. Он пригласил меня снова завтра. Для дальнейших бесед.

Она медленно кивнула, её острый взгляд выискивал ложь на моём лице.
— Хорошо. Это хорошо. Пока твоя сестра рвёт на себе волосы из-за туфельки, ты вяжешь другую сеть. Умно. Не испорти.

Дризелла, услышав это из-за двери, ворвалась в комнату. Её глаза были красными от слёз и бессонницы.
— Умно?! — закричала она. — Пока она играет с колбами, я должна унижаться, примеряя башмак какой-то прощёлки! Мать, это несправедливо!
— Жизнь несправедлива, Дризелла, — холодно парировала леди Тремейн. — Или ты найдешь способ надеть эту туфельку, или найдешь способ сделать так, чтобы её не надела та… особа. А теперь оставь нас. Твой визг мне надоел.