Попала, но не в Золушку

Глава 7. Хрустальная ловушка

Утро наступило холодное и ясное, будто сама природа вымыла небо для торжественного акта. В доме царила неестественная, давящая тишина, нарушаемая лишь нервным постукиванием каблучков Дризеллы по паркету. Она уже сменила пятое платье — все казались ей недостаточно выигрышными, недостаточно скрывающими дрожь в руках.

Леди Тремейн, облачённая в тёмно-синее, сидела в салоне, словно генерал перед решающей битвой. Её взгляд, когда я вошла, был подобен сканеру: он оценил моё простое платье пепельного цвета (легко будет скрыть «случайно» пролитые чернила или каплю химиката), отсутствие кричащих украшений и спокойное, почти отстранённое выражение лица.

— Здравый смысл, — произнесла она одобрительно, — иногда полезнее кричащей красоты. Дризелла, перестань метаться. Ты вымотаешь себя раньше, чем герольд переступит порог.

Но Дризелла не могла остановиться. Её страх был физическим, звериным. Она не просто боялась не надеть туфельку. Она боялась публичного унижения, краха всех её надежд, которые, хоть и были построены на песке, были единственным, что у неё было.

В десять часов утра раздался стук в парадную дверь. Размеренный, официальный. В дом вошёл не один герольд, а небольшая процессия: сам герольд в расшитом гербами плаще, два стражника для порядка и… придворный чиновник с грифельной дощечкой для отметок. Принц Кассиан, конечно, не соизволил явиться лично — его рыцарский романтизм, видимо, не распространялся на грязную работу проверки девичьих ног.

Процедура была обставлена со всей возможной торжественностью, которая лишь подчёркивала её абсурдность. Герольд возложил бархатную подушку с той самой туфелькой на специально принесённый столик. Она сверкала в луче света, хрупкая и неправдоподобная.

— Почтенная леди Тремейн, — провозгласил герольд, — по повелению его королевского высочества принца Кассиана, мы здесь для установления личности обладательницы сей хрустальной туфельки, утерянной на королевском балу. Все незамужние девицы дома должны предстать для примерки.

Леди Тремейн кивнула с ледяным достоинством.
— Мои дочери готовы. Дризелла, дитя моё, подойди.

Дризелла вышла вперёд, делая вид, что едва держится на ногах от волнения. Её руки дрожали, когда служанка (не Элла, та была предусмотрительно удалена «по делам») принялась расшнуровывать её ботинок. Весь процесс занял мучительно долгое время. Наконец, бледная, почти синяя от напряжения нога Дризеллы оказалась над сверкающим хрусталём. Она зажмурилась, пытаясь втиснуть в узкий лоток пятку…

Раздался тихий, но отчётливый щелчок. Пятка застряла снаружи. Дризелла дернулась, лицо её исказила гримаса боли и отчаяния.

— Не силком, мадемуазель! — предупредил герольд, но в его глазах уже читалась привычная усталость. Он видел это в десятках домов.

Дризелла попробовала ещё раз, давя изо всех сил. Хрусталь хрустнул тревожно. Она вскрикнула — от боли, от стыда, от краха всех надежд. Слезы хлынули из её глаз. Она отдернула ногу, на пятке алела ссадина.

— Не подходит, — констатировал чиновник, делая отметку. Его голос был бесстрастным.

Дризелла, не в силах вынести позора, с рыданием выбежала из комнаты. Леди Тремейн даже не дрогнула. Её взгляд был прикован ко мне.

— Анабелла. Твоя очередь.

Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как склянка в скрытом кармане платья холодным пятном прижимается к бедру. Сердце колотилось, но не от страха провала. От страха, что план сработает слишком хорошо. Что я навсегда отмечу себя как «неподходящую».

Я села на стул, который подала служанка. Мои пальцы сами развязали шнуровку простого ботинка. Я сняла его, потом — тонкий хлопковый чулок. Моя нога, нога Анабеллы, выглядела обыкновенно. Ничего примечательного. Я мысленно поблагодарила небеса за то, что ступня была откровенно широкой в кости.

— Пожалуйста, мадемуазель, — герольд с почтительным поклоном поднёс подушку.

Это был момент. Я взяла туфельку. Она была удивительно лёгкой и холодной. Внутренняя часть казалась гладкой, как стекло. Я направила носок…

И в этот момент дверь в прихожую с грохотом распахнулась. Ворвалась Дризелла. Но не рыдающая. Лицо её было искажено не горем, а безумной, лихорадочной решимостью. В руках она сжимала кухонный нож с широким лезвием.

— НЕТ! — закричала она хрипло. — Она не будет примерять! Это нечестно! Это моя единственная возможность! Если я не могу… то и она не должна!

Она метнулась вперёд, целясь не в меня, а в туфельку в моих руках. Всё произошло за секунды. Стражники бросились к ней, но было поздно. Я инстинктивно дёрнула руку с туфелькой назад, а другой рукой попыталась оттолкнуть Дризеллу. Лезвие ножа чиркнуло по хрусталю с пронзительным визгом, но не разбило его. Оно скользнуло дальше и острой гранью крепления черенка вскрыло мне ладонь.

Острая боль пронзила руку. Я вскрикнула, выпуская туфельку. Она упала на ковёр, подпрыгнула и, к всеобщему ужасу, покатилась прямо к камину. Все замерли, наблюдая, как хрупкий символ сказки катится к своей гибели.

Но туфелька не разбилась. Она лишь глухо стукнулась о каменный очаг и остановилась. Целая.

А у меня из разрезанной ладони обильно текла кровь. Алая, горячая, она заливала пальцы, капала на паркет. Настоящая, живая кровь среди всей этой хрустальной фальши.

В комнате воцарилась шоковая тишина, нарушаемая только моим прерывистым дыханием и тихими всхлипами Дризеллы, которую уже схватили стражники.

И тут в дверном проёме появилась она. Элла. Не в лохмотьях, а в чистом, простом сером платье, с лицом, выражавшим не страх, а холодную ярость. Она вошла, не спрашивая разрешения, прошла мимо оцепеневшей леди Тремейн, мимо герольда, и встала на колени возле упавшей туфельки.

— Довольно, — сказала она тихо, но так, что было слышно каждое слово. — Довольно крови. Довольно безумия.

Она подняла туфельку. Потом выпрямилась и, глядя прямо на герольда, протянула к нему окровавленную руку. Мою руку.
— Вам нужна девица, которая подошла бы к этой игрушке? Или вам нужна та, кто её потеряла?