Попала, но не в Золушку

Глава 8. Частное имя и публичные трещины

Лаборатория поглотила меня, как целебный бальзам. Здесь не было запаха страха, лжи или разбитых надежд. Здесь пахло правдой — резкой, иногда неприятной, но честной. И озоном. Всегда озоном.

Я сидела, закутавшись в грубоватое, но чистое шерстяное одеяло, которое Джулиан с какой-то неловкой решимостью накинул мне на плечи. Его «крепкий напиток» делал своё дело — дрожь в руках утихла, боль в ладони стала глухой и отдалённой. Я наблюдала, как он, сбросив плащ, с привычной лёгкостью вернулся к своим колбам, будто кровавой драмы с туфельками и не было.

— «Алекс», — произнёс он вдруг, не оборачиваясь, растягивая звук «кс», будто пробуя на вкус. — Коротко. Чужеродно. Непохоже на Анабеллу. Откуда?

Вопрос висел в воздухе, острый как лезвие. Я могла солгать. Сказать, что это детское прозвище. Но после сегодняшнего, после того, как он назвал меня этим именем первым… ложь казалась кощунством.

— Это имя… человека, которым я была до того, как стала Анабеллой, — сказала я тихо, глядя на спиральки дыма от его горелки. — Оно настоящее. Как азотная кислота — едкое и без прикрас.

Он замер на мгновение, затем медленно повернулся. В его золотисто-зелёных глазах не было ни насмешки, ни шока. Был чистый, ненасытный интерес.

— До того, как стала Анабеллой, — повторил он. — Интригующая формулировка. Подразумевает не метаморфозу, а… замену. Подстановку одного переменного другим. — Он сделал шаг ближе, отбросив тряпку. — И что же, Алекс, представляет из себя прежнее переменное? Ученый? Странствующий философ? Дух, вселившийся в негодную оболочку?

Он был так близко. Я видела тонкую сетку морщинок у его глаз от постоянного прищура, следы пороховой копоти на виске, сбившуюся прядь тёмно-каштановых волос. Он пах не только химикатами. Пахло кожей, теплом, реальностью.

— Я была… наблюдателем, — выдохнула я, подбирая слова. — Из места, где истории вроде той, что разыгрывается сейчас, записаны в книгах. Где известно, чем они заканчиваются. Для Анабеллы… для сестёр Тремейн конец был плох. Очень.

Его взгляд стал ещё острее.
— И вы, зная это, решили изменить уравнение. Не бежать от него, а подставить новые переменные. — Он не спрашивал, верил ли он в такое. Он анализировал гипотезу. — Смело. Безрассудно. По-научному красиво. А что насчёт… её? Золушки?

— Её конец в книгах был счастливым, — сказала я, и в моём голосе прозвучала горечь, которую я не смогла скрыть. — «Долго и счастливо». Но книги… они редко пишут о том, что происходит после «счастливо». О том, каково это — быть идеалом, в который влюбились, а не человеком.

Джулиан молчал, впитывая. Потом кивнул, будто поставил точку в сложном вычислении.
— Исходные данные приняты. Гипотеза «подстановки переменных» имеет право на существование и объясняет наблюдаемые аномалии в поведении субъекта «Анабелла». — Уголок его рта дрогнул. — Ладно, Алекс. Ваша тайна в безопасности. У меня в подвале хранятся куда более взрывоопасные секреты.

Это было его странное, кривое доверие. Он не стал клясться в вечной верности. Он просто зачислил мою невероятную правду в список «интересных данных» и пошёл дальше. И в этом было больше честности, чем в любых клятвах.

— А что теперь? — спросила я. — С «условиями» Эллы? Я свободна, как птица, но без гнезда и с подбитым крылом.

— Свобода, — проворчал он, возвращаясь к столу и начиная что-то смешивать в плоской чаше, — это прежде всего возможность действовать. А действие требует ресурсов, доступа и… прикрытия. — Он взглянул на меня через плечо. — Ваше новое «покровительство» и моя лаборатория дают и то, и другое. У меня есть проект. Не алхимический. Социальный, если хотите.

— Проект? — Я насторожилась, чувствуя, как азарт вытесняет усталость.

— Фильтры для воды. Простые, глиняные, с угольным наполнителем. Мои расчёты и… некоторые ваши общие рассуждения о причинах болезней… натолкнули на мысль. — Он говорил деловито, но в глазах горел тот самый огонь, который я видела, когда он говорил о взрывах. — Мы можем раздавать их в самых бедных кварталах. Анонимно. Через моих людей. Чтобы остановить хотя бы детскую смертность от грязной воды.

Это было гениально. И безумно. И идеально.
— Это не принесёт вам политических очков, если это анонимно, — заметила я.
— Политические очки меня интересуют меньше, чем снижение переменной «страдания» в уравнении города, — отрезал он. — Хотя… если люди начнут догадываться, источником блага станет не корона, не мой брат-романтик, а «какие-то неизвестные благодетели», возможно, связанные с тем чудаком-принцем, который возится с колбами… это создаст интересный контраст. Не навязчивый. Едва уловимый. Как запах озона перед грозой.

Я смотрела на него, и сердце сжалось от странного, нового чувства. Это не была просто симпатия или влечение. Это было восхищение. Он был не просто циником. Он был тем, кто, презирая систему, пытался починить её на своём, микроскопическом уровне. Тихо, без фанфар. Как истинный учёный.

— Я хочу помочь, — сказала я твёрдо. — Составить инструкции. Может, придумать, как упростить производство. Я хочу быть… соавтором этого уравнения.

Он замер, ложка с порошком в руке. Потом медленно кивнул.
— Договорились, соавтор. Но сначала вам нужно залечить руку и выспаться. — Он махнул ложкой в сторону узкой двери в глубине лаборатории. — Там есть комната. Не дворец, но чисто. Спите. Завтра начнём.