Попала, но не в Золушку

Глава 9. Элла: Анатомия разочарования

От лица Эллы (Золушки) 5

Ощущение было таким: будто я парила над землёй на тонком, невидимом пузыре восторга. Первые дни после того, как я надела туфельку, а герольд преклонил колено. Дни переезда во дворец, покоев больше, чем весь наш старый дом, платьев мягче, чем облака. Принц Кассиан — нет, просто Кассиан, как он теперь просил его называть — был воплощением рыцарской мечты. Его глаза сияли, когда он смотрел на меня. Его слова были сладкими, как мёд, и легкими, как пух. Он говорил о чуде, о судьбе, о том, как один взгляд на балу изменил всё.

И я верила. О, как же я верила. После лет грязи, холода и унижений эта сладкая вата обожания была тем самым нектаром, о котором я молилась в самые тёмные ночи. Я ловила каждый его взгляд, каждую улыбку, каждое «моя прекрасная загадка». Это была награда. Оправдание всех страданий. Я думала: «Вот оно. Настоящее. Доброта и любовь, о которых говорила матушка».

Первая трещина появилась не в нём, а в том, что его окружало.

Её звали леди Маргарет, главная фрейлина. Женщина с лицом, вырезанным из желтоватого мрамора, и улыбкой, которая никогда не касалась глаз. Она стала моей тенью, моим «проводником в новую жизнь».

— Миледи Элеонора, — говорила она на второй день, мягко, но неотступно направляя меня от окна, где я смотрела на реальных, живых птиц, к столу, уставленному образцами парчи. — Взгляд принцессы должен быть направлен внутрь, на благо двора, а не вовне, на суету. Выберете, пожалуйста, из этих трёх тканей для вечернего приёма. Принц Кассиан предпочитает голубые и серебристые тона. Они оттеняют ваши… скромные, но милые глаза.

В её словах «скромные, но милые» прозвучала лёгкая, идеально отточенная насмешка. Я выбрала серебристую. Не потому, что хотела. Потому что поняла: выбор — это иллюзия. Есть «правильно» и «неправильно». «Правильно» — это то, что нравится Кассиану и соответствует представлениям леди Маргарет.

Кассиан, когда я в этом платье вышла к ужину, ахнул от восторга.
— Ты сияешь, как лунная дорожка! Именно так я тебя и представлял!

Он видел платье. Образ. Не меня. Но тогда я ещё списывала это на волнение, на новизну.

Трещина номер два: язык, на котором я не говорила.

Приём в честь нашей помолвки. Огни, музыка, сотни лиц, сливающихся в одно пятно изумления, зависти и холодного любопытства. Меня вели от одной важной персоны к другой. Герцог Этам. Графиня де Линь. Виконт дю Валь. Кассиан шептал мне на ухо имена и титулы, а я, с каменной улыбкой на лице, кланялась и повторяла заученные фразы: «Чрезвычайно польщена… Благодарю за ваши добрые пожелания…»

Они говорили о погоде. Об охоте. О тонкостях вин нового урожая. О тончайших оттенках интриг между домами, о которых я не имела ни малейшего понятия. Их слова были как красивые, пустые раковины — приятные на слух, но лишённые всякого смысла для меня. Мои же мысли — о том, что такие блюда на столе могли бы накормить деревню на месяц, о том, как неудобно ходить в этой юбке, о мозолях от новых туфель — были здесь диким, неприличным языком. Языком кухни и прачечной. Его нужно было забыть. Замолчать.

Я поймала себя на том, что ищу в толпе одно лицо. Резкое, насмешливое, не принадлежащее этому миру сладкой лжи. Джулиана. Но его не было. И рядом со мной не было Анабеллы — Алекса, с её колючим, честным взглядом. Я была одна в море шёлка и фальшивых улыбок. Одна со своей тоской по чему-то настоящему.

Трещина номер три, самая болезненная: его глухота.

Я решилась заговорить с Кассианом наедине. Не о любви. О деле. В моей бывшей деревне (я всё ещё думала о ней как о «своей») после наводнения сгнили запасы зерна. Старая мельница сломана. Я слышала разговор управляющих — помощь из столицы застряла в бюрократической трясине.

Мы гуляли по идеальному саду, где каждый куст был подстрижен в форму шара.
— Кассиан, — начала я, нервно теребя складки своего нового, неудобно красивого платья. — Мне стало известно об одной проблеме в окрестностях. В деревне у старой мельницы…
— Ах, моя милая, не забивай свою прелестную голову такими скучными вещами! — он перебил меня, ласково взяв за подбородок. — У отца есть целая армия управляющих для этого. Твоя задача — сиять и делать этот дворец ещё прекраснее своим присутствием. Посмотри, как тебе идёт этот свет! Ты прямо фея.

Он говорил это с самой искренней нежностью. Он искренне считал, что ограждает меня от неприятного. Что моя «прелестная голова» создана только для поэзии и восхищения. Он не услышал беспокойства в моём голосе. Он услышал фальшивую ноту в своей идиллической симфонии и поспешил её заглушить.

В тот вечер, лежа в своей огромной, холодной кровати под балдахином, я плакала. Не от счастья. От беспомощной ярости. Я была не партнёршей. Я была украшением. Самым ценным и прекрасным в его коллекции.

Трещина номер четыре: цена «защиты».

Пришло официальное письмо за королевской печатью. В нём подтверждались «милостивые условия, дарованные её высочеством леди Элеонорой дому Тремейн». Безопасность. Неприкосновенность. Свобода выбора для Анабеллы.

Рядом лежала другая записка, переданная тайно через садовника, который когда-то поставлял овощи в наш старый дом. От Анабель. Коротко, по делу: «Элла. Условия формально приняты. Спасибо. Мать уходит в себя. Дризеллу отправляют в монастырь. Я начала работать с Джулианом над одним проектом. Он… не такой, как все здесь. Береги себя. И помни: твоя сила не в диадеме. А.»

Я сжимала эту грубую, пахнущую землёй бумажку, как талисман. Это была единственная правда в этом море позолоты. Алекс работала. Делала что-то настоящее. А я…

Ко мне вошла леди Маргарет.
— Миледи, небольшой вопрос от главы канцелярии. О покровительстве мадемуазель Тремейн. Вы уверены, что стоит настаивать на её доступе в королевскую библиотеку и… лаборатории принца Джулиана? Это создаёт… ненужные толки.

Она имела в виду сплетни. Что «та особа» и «чудак-принц» — теперь вместе. Что это неприлично.

Я посмотрела на её каменное лицо. Вспомнила, как Алекс, рискуя, саботировала «задание» с горохом. Как перевязала моей рукой её рану, не колеблясь.
— Я абсолютно уверена, — сказала я голосом, в котором впервые прозвучали стальные нотки леди Тремейн. — Это было моим условием. Не просьбой. И если кто-то из канцелярии не понимает разницы между тем и другим, я буду вынуждена обсудить это лично с принцем Кассианом, чтобы прояснить его волю.