Попала, но не в Золушку

Глава 10. Недовольный феникс и первая реакция

От лица Алекс

Прошло три недели. Три недели нервного, скрытного труда. Пока Кассиан лично утверждал эскизы мраморных перьев для своего лебедя, мы с Джулианом вели свою войну — тихую, невидимую, рассылая по королевству наших «почтовых голубей»: инструкции к фильтрам, партии улучшенных заступов, расчёты для осушения болот.

Успехи были. Из Восточного маркграфства пришло первое зашифрованное донесение: «Урожай вспахан на треть быстрее. „Неизвестное“ зерно распределено. Шепот о „Соколе“ растёт. Но нужны лекарства. Лихорадка».

Я положила записку перед Джулианом. Он изучал её, сидя за столом, подперев голову рукой. Его профиль в свете масляной лампы казался высеченным из гранита — твёрдым и непроницаемым.
— Лекарства, — произнёс он без интонации. — Хинин, ива, антисептики. Их приобретение и логистика оставят финансовый след. Риск раскрытия возрастает в геометрической прогрессии.
— Это люди, Джулиан, — сказала я, и в моём голосе прозвучала резкость, которой я сама не ожидала. — Не «переменные в уравнении». У них лихорадка. Они умирают.
— Я знаю, Алекс, — он отложил записку и посмотрел на меня. Его глаза были усталыми. — Но если нас раскроют сейчас, до того как мы создадим достаточный «контраст», всё будет напрасно. Нас объявят мятежниками, ресурсы конфискуют, а помощь прекратится. Иногда, чтобы спасти многих, нужно принести в жертву… расчетливую порцию.
— «Расчетливую порцию»? — я встала, чувствуя, как по спине бегут мурашки гнева. — Ты говоришь о человеческих жизнях, как о… о неудачной партии реагентов!

Он тоже встал. Мы стояли друг напротив друга посреди лаборатории, и впервые между нами висело не напряжение влечения, а напряжение разлома.
— Я говорю о стратегии! — его голос, обычно такой ровный, сорвался на полтона выше. — О выживании нашего дела! Ты думаешь, я не считаю каждую потенциальную потерю? Я считаю! Я вижу их в своих снах! Но если мы свалимся в бездонный колодец эмоций, мы утонем вместе со всеми, кому пытаемся помочь! Нужен холодный расчёт, Алекс!

— А я думала, мы здесь для того, чтобы внести в твои расчёты переменную «человечности»! — бросила я ему в лицо. — Оказывается, это была лишь удобная гипотеза? Переменную можно ввести, а можно и изъять, если она мешает чистоте эксперимента?

Он замер. Его лицо исказила гримаса, в которой было и боль, и ярость, и что-то похожее на отчаяние.
— Ты… несправедлива, — выговорил он с трудом. — Ты знаешь, что это не так.

Но я была слишком взвинчена, слишком переполнена образами больных детей и беспомощной яростью.
— Знаю? Я знаю, что ты можешь сутками говорить о свойствах серы, но боишься признать, что иногда нужно просто помочь, даже если это неоптимально! Даже если это риск!

Я развернулась и выбежала из лаборатории, хлопнув тяжелой дверью. Холодный ночной воздух обжёг лёгкие. Я шла по пустынному двору служб, не зная куда. Всё рушилось. Наш хрупкий, идеальный союз трещал по швам из-за первой же настоящей трудности.

Сцена от лица Эллы:

Я наблюдала за пиром. Очередным. В честь «закладки первого камня» фонтана. Кассиан сиял, произносил тосты о красоте, вечности и любви. Он нежно погладил мою руку, и мне стало физически тошно.

Мой взгляд скользнул по столу. Золоченые блюда, горы еды, которая через час отправится на помойку. Я думала о лихорадке в Восточном маркграфстве. О том железном наконечнике, что лежал у меня в потайной шкатулке. «От Сокола».

Внезапно я поймала чей-то пристальный взгляд. Из-за колонны, в тени, где толпились мелкие дворяне и учёные, на меня смотрела Анабелла. Она была бледна, её глаза горели. Она смотрела не на Кассиана, не на меня. Она смотрела сквозь этот пир, словно видела за ним что-то ужасное.

Наш взгляд встретился. И в нём не было ни прошлой ненависти, ни снисходительного перемирия. Был вопрос. И понимание. Понимание того, что мы обе, каждая по-своему, задыхаемся в этой позолоченной ловушке.

Когда пир пошёл на спад, и дамы потянулись в будуар, я сделала вид, что поправляю шпильку, и отстала. Нырнула в узкий служебный коридор. Она ждала меня там, прислонившись к холодной каменной стене.
— Он отказывается помогать с лекарствами, — выпалила Анабелла без предисловий. Её голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Говорит о рисках, о стратегии. О «расчетливых порциях».
— А ты хотела, чтобы принцы были другими? — спросила я, и моя собственная горечь прозвучала в этом вопросе. — Они все считают. Людей, деньги, выгоду. Просто единицы измерения разные.
— Джулиан не такой! — горячо возразила она, но тут же поёжилась, поняв, что слишком много сказала.
— Может, и не такой, — тихо согласилась я. — Но он всё равно принц. Он мыслит категориями трона, войны, победы. Даже если хочет победить во имя добра. — Я сделала шаг ближе. — Что тебе нужно, Анабелла?
— Нужны лекарства! — она прошептала отчаянно. — Хинин, ивовая кора, чистый спирт. Я знаю, где взять. У меня есть… небольшие деньги от продажи старых безделушек. Но я не могу организовать перевозку. Меня запомнят, выследят…

Я замолчала, обдумывая. Риск был чудовищным. Но в её глазах горела та самая нерасчетливая ярость, которой так не хватало в этом мёртвом дворце.
— Дай мне список и деньги, — сказала я ровным голосом, который удивил меня саму. — Через два дня будет выездная охота Кассиана. Его обоз будет полупустым — везут только шатры, вино и припасы для его удовольствия. Я найду способ добавить туда несколько лишних тюков. Моя старая служанка, та, что осталась в городе, знает честного аптекаря. Она всё организует.

Анабелла смотрела на меня широко раскрытыми глазами.
— Элла… ты… зачем? Это безумно опасно для тебя.
— Потому что я тоже устала считать, — ответила я просто. — Потому что иногда нужно просто сделать что-то правильное. Чтобы самой себе не опротиветь. — Я протянула руку. — Дай.

Она сунула мне маленький, туго набитый кошелёк и свёрнутый в трубку листок. Наши пальцы соприкоснулись на мгновение — холодные от страха, но твёрдые от решимости.
— Спасибо, — прошептала она.
— Не благодари. Если что-то пойдёт не так, мы друг друга не знаем, — сухо отрезала я и растворилась в темноте коридора, чувствуя, как в груди загорается странное, давно забытое чувство — азарт.