Попала, но не в Золушку

Эпилог: Новая формула

Пять лет спустя

Ветер с восточных равнин, теперь пахнущий не пылью и отчаянием, а степными травами и созревшей пшеницей, гулял по открытым балконам Королевской обсерватории. Это здание, причудливое сплетение астрономической башни и химической лаборатории, возвышалось на краю столицы, как памятник новому времени.

Внутри, за столом, заваленным чертежами невиданных машин — «паровых повозок», как их называли, — сидела я. Алекс. Не королева. Официально — Верховный научный советник и Хранительница королевских архивов. Неофициально — совесть, мозг и самая большая головная боль для консервативных министров короля Джулиана Первого.

Он вошёл без стука, сняв с плеч тяжёлый плащ, заляпанный глиной. На руке у него сидел Арагорн, уже немолодой, но всё такой же зоркий.
— Опять на испытаниях нового плуга? — спросила я, не отрываясь от расчётов.
— Самолично. Инженеры в восторге, крестьяне в ужасе — боятся, что «железный чёрт» отнимет у них работу. Пришлось объяснять, что он отнимет только боль в спине и голод, — он подошёл, заглянул через плечо. — Что это?
— Проект городского водопровода. Чтобы навсегда закрыть вопрос с фильтрами и холерой.
— Амбициозно. Дорого.
— Дешевле, чем постоянные бунты и потеря рабочих рук. Я уже подсчитала.

Он рассмеялся, коротко и тихо. Этот смех, тёплый и настоящий, был одной из немногих вещей, которые он позволял себе только здесь, на наших с ним частных территориях — в обсерватории, лаборатории или соколином дворе.
— Я никогда не сомневался в твоих подсчётах, — сказал он, отпуская сокола на привычную жёрдочку. — Совет будет рвать на себе остатки волос.
— Пусть рвут. У нас большинство. Твои «недовольные умы» теперь заседают в каждой второй администрации.

Так оно и было. Пять лет правления Джулиана не были сказкой. Это была работа. Тяжёлая, ежедневная, с компромиссами и поражениями. Но это была работа на результат. Дороги строились. Школы открывались. Судьи, наконец, начали судить не только по толщине кошелька. Королевство не стало утопией. Оно просто перестало медленно умирать и начало, скрипя всеми винтиками, двигаться вперёд.

Наш брак, если его можно было так назвать, был таким же неканоническим. Не было пышной свадьбы. Был тихий обмен клятвами в той самой лаборатории, при свидетелях — Арагорне и нашем бухгалтере Матиасе, теперь министре финансов. Я не носила корону на официальных приёмах. Но моё место в Совете было закреплено указом, и мой голос, подкреплённый железной логикой и цифрами, весил больше, чем титулы полудюжины герцогов.

Судьба остальных сложилась… по-разному.

· Элла не стала ждать суда или изгнания. В ночь после скандала на площади, пользуясь неразберихой, она исчезла. С ней исчез и маленький железный наконечник от плуга. Ходили слухи, что её видели на юге, где она под именем Элеоноры Альян выкупила небольшую типографию. Через год оттуда по королевству начали расходиться дешёвые буквари, простые медицинские справочники и брошюры о правах арендаторов. Её «сказка» закончилась. Началась миссия. Иногда, на день рождения короля, во дворец приходил скромный пакет с новыми книгами для общедоступных библиотек. Без обратного адреса. Но я узнавала почерк в предисловиях — ясный, резкий, лишённый всякой слащавости.
· Кассиан отрёкся от престола официально, под давлением Совета и умирающего отца. Джулиан обеспечил ему щедрое содержание и подарил тот самый далёкий, прекрасный замок, о котором тот всегда мечтал. Кассиан, к удивлению многих, нашёл себя. Он стал меценатом. Не королевства, а искусства. Его замок превратился в приют для поэтов, музыкантов и художников. Он собирал салоны, спонсировал театры и, по слухам, писал сентиментальные мемуары о «любви, ускользнувшей сквозь пальцы». Он был счастлив в своей роли вечного романтика, украшающего жизнь. Иногда он присылал во дворец абсурдно красивые, абсолютно бесполезные вазы. Джулиан ставил их в лаборатории — «как напоминание о цене красивых иллюзий».
· Дризелла, проведя два года в тихом монастыре, неожиданно вышла замуж за вдового капитана королевской стражи, человека простого и немого, как скала. Она нашла в тихой, упорядоченной жизни солдатки то, чего ей так не хватало — простые правила и отсутствие необходимости блестеть. Она до сих пор немного побаивалась меня, но присылала на праздники грубоватые, но искренне связанные ею носки. Леди Тремейн доживала свой век в родовом поместье, погружённая в воспоминания о былой власти. Мы высылали ей пенсию. Без писем. Это было самое гуманное перемирие, на которое были способны обе стороны.

Джулиан подошёл к окну, глядя на раскинувшийся внизу город, где уже зажигались первые огни не дворцов, а мастерских и новых общественных бань.
— Когда-то ты сказала, что боишься стать персонажем в чужой истории, — произнёс он задумчиво. — Интересно, в чью историю мы превратились?
— В свою собственную, — ответила я, подходя и вставая рядом. — Не идеальную. Не сказочную. Но нашу. Со всеми её кляксами, взрывами и… удивительно точными расчётами.

Он обнял меня за плечи. Это был жест не собственнический, а дружеский. Двое людей, стоящих спиной к спине, глядящих на мир, который они вместе отчаянно пытались починить.
— Я сегодня подписал указ об открытии Королевской женской академии естественных наук, — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая редкая нота чистой, ничем не омрачённой гордости. — Первый набор — через полгода. Директору уже передали твой учебник по основам химии.
— «Для любознательных умов без предрассудков»? — уточнила я, чувствуя, как комок подступает к горлу.
— Именно так.

Мы стояли молча. Ветер доносил запах дыма из новых кузниц, звон с далёкой стройки и далёкий, свободный крик сокола, кружившего над нашими владениями.

Наше «долго и счастливо» не было концом. Оно было постоянным процессом. Реакцией, требующей ежедневного контроля, точных пропорций и готовности к непредсказуемым результатам. Иногда с искрами. Иногда с едким дымом. Но всегда — с взаимным уважением, острым умом и той самой, неподконтрольной переменной, которая делала всё это не просто работой, а жизнью. Самой интересной из всех, что только можно было себе представить.