Попутчик

Попутчик

Егор вошёл в вагон за пять минут до отправки — ровно столько, чтобы не стоять на перроне и не смотреть на лица чужих людей. Боковое место в середине вагона. Он забросил вещмешок на третью полку, сел к окну и уставился в окно. Дождь шёл с самого утра — мелкий, нудный, тот особый вид дождя, от которого не мокнешь сразу, но через полчаса понимаешь, что промок насквозь. Капли ползли по стеклу косыми дорожками, и он думал о том, что на похоронах тоже шёл дождь, и что он так и не заплакал — ни у гроба, ни на кладбище, ни потом, когда соседка тётя Нина накрыла на стол и все сели поминать. Он сидел, ел, и это казалось ему чудовищным — что он может есть в тот день, когда зарыли маму. Камень лежал там, где должно быть у него сердце. Там была не боль, а именно— камень. Тупой и холодный. На войне не плачут. Эту простую вещь он усвоил за полтора года раньше всего остального. Сначала это было усилием воли, потом — рефлексом, а потом он заметил, что уже и не хочет плакать. Что смотрит на смерть — чужую, своих — и внутри тихо. Это пугало его иногда больше, чем сама смерть. Поезд тронулся. Проводник — мужчина средних лет, с пышными чёрными усами — принёс бельё и предложил чай. Егор мотнул головой и подумал, что хочет сейчас одного: чтобы никто к нему не подходил и ни о чём не спрашивал.

— Простите, это место пятьдесят четыре?—Голос был негромким, но каким-то плотным, бархатистым — таким голосом не спрашивают, таким голосом обычно констатируют. Он поднял взгляд.Перед ним стоял мужчина лет пятидесяти. С седеющими висками и чёрной, аккуратно уложенной шевелюрой на голове. Лицо правильное, почти красивое, с орлиным носом и тонкой полоской губ, окаймлённой аккуратной седеющей бородкой. Чёрный костюм-тройка, чёрный плащ из плотной дорогой ткани — не театральный, а такой какой обычно одевают люди с высоким статусом и положением. На шее висела серебряная цепочка с какой-то тяжёлой подвеской на какой были выгравированы какие-то письмена и символы. В одной руке — кожаный саквояж, в другой — чёрный зонт, с которого капала вода.

“Человек в чёрном”, — “окрестил" его мысленно Егор и кивнул на верхнюю полку.

— Да, Ваша верхняя полка.

— Замечательно. — Незнакомец поставил саквояж, повесил зонт, бросил плащ — движения точные, без суеты. — Вы не будете против, если я немного посижу напротив, прежде чем лезть наверх?

Егор пожал плечом. Отвернулся снова к окну. Незнакомец сел, заказал чай у проходящего мимо проводника и некоторое время молчал, — и это молчание было странным, потому что не давило, не требовало заполнить себя словами, а просто существовало рядом, как существует темнота в соседней комнате.

— Откуда путь держите? — спросил он наконец. — На службу или домой?

— Из дома на службу, — буркнул Егор, не оборачиваясь.

— Значит, командование дало отпуск.

— Послушайте... — Егор повернулся, и в голосе его было что-то, чему он сам не подобрал названия — не злость, не усталость, а что-то на стыке. — Я не хочу быть грубым, но мне сейчас не до разговоров. У меня в семье произошло горе и я хочу побыть один.

Незнакомец смотрел на него спокойно — не обиженно, не смущённо.

— Сочувствую, — сказал он вполголоса — Потерять мать — это особая боль. Примите мои соболезнования.

Егор собрался было снова отвернуться к окну, но последние слова незнакомца заставили его более внимательно посмотреть на него.

— Подождите… Откуда вы знаете, что у меня умерла мать? Я сказал только — горе в семье.

Незнакомец чуть помолчал.

— Разве вы не сказали?

— Нет. Не сказал.

— Да, вы правы. — Он не смутился — просто кивнул, как человек, признающий очевидное. — Простите, профессиональная привычка — иногда говорю больше чем думаю, вслух. Егор смотрел на него. Глаза у незнакомца были чёрные — не карие, а именно чёрные, без просвета, как два кусочка угля — и смотрели с таким тихим, нечеловеческим вниманием, что он непроизвольно отвёл взгляд. На войне у него выработалось чутьё. Нервная система, натренированная на опасность, начинает считывать то, что разум ещё не оформил в слова в считанные секунды. Этот человек не был опасен в обычном смысле, но Егору от него почему-то стало жутко не по себе, как рядом со взрывоопасным предметом какой не знаешь от чего взорвётся. И от этого по спине прошёл холод. В проходе появился неожиданно проводники— с тележкой, на которой стояли две бутылки водки, рюмки и закуска. Егор не успел понять, когда это было заказано.

— Подождите, я не просил...

Но проводник уже ушёл — буквально растворился в проходе с такой скоростью, будто очень торопился оказаться подальше отсюда.

— Давай выпьем, — сказал незнакомец, разливая водку по рюмкам — И поговорим. — Потом добавил, глядя прямо на него: — Егор Васильевич.

Тишина.

— Откуда вы знаете моё имя?

— Я знаю о тебе многое… — Он пристально смотрел на Егора — не угрожающе, а как смотрят на что-то важное, что не хотят упустить. — Ты родился четырнадцатого августа, одна тысяча девяносто седьмого. Когда тебе было шесть, умер твой младший брат — от пневмонии. Отец погиб в шахте, когда тебе было девять — из-за скопления метана, о котором начальство знало и не предупредило рабочих. На войну ты пошёл не по приказу, а из-за убеждений— хотел не уронить память деда, который прошёл прошлую войну и умер только в восемьдесят шестом.

Егор не двигался.

— Кто вы такой? Из ФСБ?

— О, нет! Я не являюсь членом этой милой абриавитатуры. Я…тот, кто всегда рядом, — ответил незнакомец просто. — С самого момента твоего рождения. Ты меня не видишь — но я везде: где войны, катастрофы, болезни… Я помогаю тем, кто умер, перейти из этого мира в другой. — Пауза. — Разные народы меня называют по разному: например у древних греков я Танатос, у египтян Анубис, у скандинавов Хель, у индийцев Яма, а у вас просто Смерть. Хотя это слово вас всегда пугает больше, чем оно того стоит.

Долгая тишина. За окном мелькали деревья.

— Ты пришёл за мной, — сказал Егор. Не спросил — констатировал. Голос был ровный, потому что на войне научился говорить ровно о самом страшном. Он даже не удивился словам незнакомца, не счёл его сумасшедшим или ненормальным— просто принял его слова, как данность и всё.