Попутчик, и прочие неприятности

ГЛАВА 7: Ремонт, помощь и тень Максима

Пахло машинным маслом, свежей краской и холодным металлом. Этот запах стал уже почти знакомым, визитной карточкой места, где решались судьбы всех колёс в Сосновом Перевозе. Мы с Лео вошли в мастерскую Максима. Нас встретил всё тот же образцовый порядок и низкий гул компрессора где-то в глубине.

Максим возился под поднятым на подъёмнике внедорожником. Увидев нас, он выполз из-под машины, отложил инструмент и подошёл, вытирая руки о ветошь. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул сначала по Лео, потом, мельком, по мне.

— По «Запорожцу», — начал он без предисловий, обращаясь явно к Лео. — Ремень нашёл. Старый, со склада, но новый. Шкив пришлось точить, был разбит. Подшипник генератора пошёл, заменил. Масло в коробке — труха, сменил. Тяги рулевые надо бы… но это уже по желанию. В общем, живёт. На неделю-другую хватит.

Он говорил коротко, ясно, на своём языке. Лео слушал, кивая, иногда задавая уточняющие вопросы про зазор в подшипнике и состояние сайлентблоков. Я стояла в стороне, чувствуя себя посторонним зрителем на спектакле, где все говорят на неизвестном мне наречии. Холодный бетон пола проникал через тонкую подошву ботинок. Я понимала только, что «Зяма» жив, и это было главным.

— Спасибо, — сказал Лео, когда Максим закончил. — Сколько с нас?

Максим назвал сумму. Она была, как и всё здесь, разумной, без попытки нажиться на чужаках. Лео кивнул, достал кошелёк.

И тут Максим, закончив с делом, на секунду перевёл взгляд на меня. Прямой, незаинтересованный, но вежливый.

— А вашу машину тоже посмотреть надо? — спросил он. — Или с «Запорожцем» всё?

Вопрос был логичным. Мы пришли вдвоём, значит, у нас могла быть вторая машина. Но в его тоне, в этом «вашу», сквозило предположение, что машина, если и есть, то явно не моя. Что я здесь — просто пассажир.

По щекам разлилась краска смущения, горячая и противная.

— У меня… нет машины, — пробормотала я.

На лице Максима промелькнуло лёгкое, смущённое удивление. Он кивнул, неловко потёр ладонью подбородок, оставляя на коже тёмный след от масла.

— Понял. Ну… если что будет нужно — починить что, не машину… обращайтесь.

Он сказал это просто, без подтекста, и тут же отвернулся, чтобы выписать Лео квитанцию. Но эти слова, это «обращайтесь», прозвучали не как дежурная вежливость, а как искреннее, чуть грубоватое предложение помощи. От человека, который привык помогать делом.

Лео расплатился, взял ключи. Мы вышли на холод. Я шла, чувствуя странную смесь эмоций. Было приятно, что Максим, этот гигант в синей робе, увидел во мне не просто приложение, а человека, которому можно что-то починить. И досадно, что это «что-то» — не машина, не что-то серьёзное, а какая-то гипотетическая поломка. Я снова была в роли слабого звена, того, кому могут помочь.

— Он хороший специалист, — заметил Лео, заводя «Зяму». — И честный. Редко сейчас такое.

— Да, — согласилась я, глядя в окно на удаляющуюся мастерскую. — Похоже на того, на кого можно положиться.

И мы поехали. А в голове у меня застрял образ его смущённой полуулыбки и масляного отпечатка на щеке. Образ человека, который был здесь своей противоположностью — и Лео, и мне. Твёрдой, простой, незыблемой скалой в этом пока ещё зыбком для нас мире.

В моём домике сломался кран. Вернее, не сломался, а начал подкапывать. Сначала тихо, по капле, потом всё настойчивее. Звук падающих в раковину капель по ночам сводил с ума, превращаясь в пытку китайской водой. Я пыталась подкрутить что-то, но лишь сорвала краску и сделала хуже.

На третью ночь, когда стук стал напоминать размеренный бой метронома, я в отчаянии на четвереньках искала под раковиной вентиль. Холодный линолеум леденил колени. Не нашла. Я сидела на холодном полу, слушала этот стук и чувствовала себя полной неудачницей. Моя независимость трещала по швам вместе с прокладкой в смесителе.

И тут в дверь постучали. Три чётких удара. Он, наверное, слышал этот стук через стену всё это время.

— Войдите, — без энтузиазма бросила я.

Лео вошёл. Он был в своих обычных тёмных вещах, с небольшим чёрным кофром в руках.

— Мешает? — спросил он, кивнув в сторону раковины.

— Убивает, — честно призналась я.

Он подошёл к раковине, приоткрыл кран, послушал, потом опустился на корточки и заглянул в тумбу. Достал из кофра фонарик. Луч света выхватил из темноты лабиринт труб и мокрое пятно.

— Прокладка, — диагностировал он через минуту. — И сальник подтекает. Есть тряпки? И таз.

Я молча подала ему то и другое. Он нащупал сбоку, за трубой, маленький вентиль, о котором я и не подозревала, и перекрыл воду. Звук капель прекратился. Тишина оглушила. Он принялся за работу. Его движения были быстрыми, точными, без лишней суеты. Он откручивал гайки ключом из мультитула, снимал старые, потёртые прокладки, протирал детали ветошью, пахнущей металлом и машинным маслом, ставил новые — резиновые колечки, которые, оказывается, принёс с собой.

Я стояла рядом и смотрела. Мне было и стыдно, что он снова чинит что-то за меня, и… интересно. Он был в своей стихии. Не за компьютером, а здесь, с железом в руках. Его лицо в свете фонарика было сосредоточенным, но спокойным. Он знал, что делал.