Пора возвращаться домой

Часть 2

Утро начинается стабильно и безо всяких неожиданностей. То есть с будильника в половину шестого, отрегулированного ровно так, чтобы ни в коем случае не было слышно ни в одном помещении дома, кроме моей комнаты. На сегодня список дел снова не включает в себя ничего необычного: уборка, завтрак, поход в магазин, а затем стрижка газона и ещё туча мелких дел, которые вовсе не требуется делать ежедневно. Просто дяде хочется, чтобы я каждую минуту чувствовал себя благодарным за то, что они взяли меня к себе, а не отправили, по настоятельным рекомендациям всех окружающих, в приют. Впрочем, в приюте, может, было бы лучше.

Я встаю, наскоро умываюсь ледяной водой — так легче просыпаться — и бесшумно спускаюсь вниз. Ура, впереди около четырёх часов времени, когда никто не будет ни зудеть над ухом — сводный братец это любит, ни отвешивать подзатыльники, ни, тем более, орать так, что голосовые связки чуть ли не рвутся. Магазин работает только с восьми утра, поэтому сначала надо убраться. Делать это максимально тихо я умею лет с семи, кажется.

Струя воды с шипением ударяется в дно ведра, рассыпаясь холодными брызгами. Если бы сюда попадало солнце, получилась бы радуга. А так я просто ещё раз умываюсь, теперь уже ненамеренно, но это отчего-то ничуть не портит мне настроение.

Минут пятнадцать приходится потратить на отмывание сантехники — учитывая, что она и так чистая, — а затем я выношу ведро в столовую, и первые солнечные лучи, отражаясь от стёкол дома напротив, бьют мне прямо в глаза. Это очень красиво. Я до цветных пятен под закрытыми веками смотрю на свет всё то время, пока мою пол в столовой и гостиной и протираю полки.

Всё-таки рассвет — это самое настоящее волшебство, самая сильная магия, которая только может существовать в этом ебучем мире. Одно в моей дурацкой жизни радует: с таким графиком, как у меня, видеть рассветы я могу довольно часто. Особенно летом.

От швабры уже отваливаются куски полуистлевшей ткани. Убираться такой не то чтобы неудобно или неприятно, просто совершенно бесполезно — только грязь размазывает, но должно произойти чудо, чтобы дядя с тётей купили новую. Впрочем, мне до этого никакого дела нет. Да и в целом домашние дела я давно делаю чисто автоматически, думая при этом о чём-нибудь своём и не забывая всеми силами сохранять покорный вид.

Интересно, это когда-нибудь кончится? Ну, в смысле, хотелось бы избавиться от этой проблемы раньше моего совершеннолетия, но вряд ли выйдет. Зато потом… Впрочем, потом тоже наверняка не будет ничего хорошего. Размечтался.

Для вида повозюкав тряпкой по полу первого этажа, я перехожу к протирке пыли, затем к сантехнике и завершаю всё поливанием цветов. Это единственное, что мне хоть немного приятно делать в этом доме. Всё-таки цветы ни в чём не виноваты, к тому же, среди них есть безумно красивая белая лилия. Даже удивительно, как у тёти хватило мозгов купить однажды это чудо — остальные её растения не слишком привлекательны и либо совсем не цветут, либо цветут так ужасно, что лучше бы их вообще не было.

Убирая лейку на место, я бросаю взгляд на часы, мерно тикающие на стене в гостиной. Отлично. Времени как раз хватит, чтобы безо всякой спешки длинным путём дойти до магазина, сделать покупки одним из первых или даже первым — продавец, мистер Эскотт, знает о моей ситуации и всегда старается помочь мне управиться побыстрее — и вернуться делать завтрак. Может быть, сегодня до обеда я даже не отхвачу пиздюлей за какую-нибудь ерунду.

Времени хватит, чтобы погулять. Стоит вставать так рано исключительно ради этого.

Уже открывая дверь, я кое-что вспоминаю. И поэтому на цыпочках крадусь на кухню — прямо в кроссовках, так что в душе наступает некоторое удовлетворение — и открываю холодильник. Вот эти котлеты на сегодняшнее утро лежат тут уже четыре дня, а это значит, что сегодня же их и выбросят. Вряд ли дядя помнит, сколько штук оставалось, так что я беру рукой сразу три и засовываю прямо в карман. Холодные скользкие котлеты ощущаются через шорты просто отлично, и на светлой ткани сразу же расплывается противное пятно. Но это ерунда. Стираю одежду в этом доме всё равно только я, поэтому пояснять за испачканные в масле вещи просто некому.

Стоит сделать шаг за порог, и по голым икрам бегут мурашки от прикосновения слабого, но сырого и прохладного ветра. Люблю это ощущение, но факт остаётся фактом: если сейчас постоять на месте хотя бы минут двадцать, простуда обеспечена. Поэтому я спрыгиваю с крыльца в траву, смягчающую звук приземления, и иду быстро, подпрыгивая и размахивая сумкой, чтобы хоть немного согреться.

Смотреть по сторонам приятно из-за того, что улицы пусты. Отлично, когда нет людей. Я вообще людей не люблю: поскольку город у нас крошечный, все в курсе моей ситуации и при встрече сразу начинают либо жалеть, либо обсуждать друг с другом, совершенно меня не стесняясь. А некоторые могут ещё и дяде настучать, если увидят что-нибудь, что, по их мнению, мне запрещено.

В принципе, вчера я сильно рисковал, погладив собаку, именно поэтому. Ещё более странно то, что я собираюсь снова нарушить правила и не испытываю по этому поводу ни страха, ни сожаления: на самом деле никто не может решать за меня, что мне делать или что думать. Я могу только позволить им видеть мою игру в покорность и верить в то, что это правда.

В общем-то, так вышло, что я никогда не изменяю своим принципам, но при этом очень редко никем не притворяюсь. Буквально вчера я встретил второе в мире существо, не желающее видеть меня кем-то конкретным по своему вкусу. Поэтому, кстати, рассматривание улиц сегодня не цель, а средство. Интересно, где сейчас пёс, для которого я брал котлеты…

Нет, я не думаю, что он действительно будет меня ждать. У него есть свобода и целый мир вокруг, к тому же, бродячие собаки вряд ли способны на такие вещи. Но надежда — невероятно сильное чувство, а к тому, как быстро и легко она умирает, я давно привык. Поэтому сейчас и иду, вглядываясь в каждое тёмное пятно без капли отчаяния. Найдётся — хорошо, а если нет, так я был готов к этому заранее. Правда, пса в самом деле нигде не видно, а это значит всего лишь то, что я снова оказался прав. Ненавижу, когда я прав.