Пора возвращаться домой

Часть 3

Мы возвращаемся медленно, бок-о-бок — вернее, бедро-о-бок — и, несмотря на время, мне не встречается ни одного человека по дороге. Совсем как в рассказе «Каникулы» у Брэдбери. Правда, я читал его очень давно, ещё во втором классе, и хорошо запомнил только основное, без подробностей: однажды случилось так, что во всём мире осталась одна лишь семья: мама, папа и их ребёнок, маленький сын. И когда они поняли, что теперь совсем одни и не обременены обязательствами вроде работы, они поехали путешествовать и в конце концов оказались на берегу моря — самые последние люди.

Было бы классно оказаться в этом мире с моей семьёй. В смысле, с моей настоящей семьёй. Я совсем не помню своих родителей, но уверен, что они были намного лучше дяди и тёти. Несмотря даже на то, что тётя — родная мамина сестра и, по идее, должна быть хоть немного на неё похожа. Конечно, с ней всё равно капельку проще, чем с дядей, но…

Реальный мир обрушивается на меня сработавшей сигнализацией, резко выдёргивая из бессмысленных, в общем-то, размышлений. Пёс вопросительно поднимает морду, глядя мне в глаза, и тогда я понимаю, что всё это время говорил вслух.

Забавный получается эффект от его присутствия: обычно так, чтобы слышали другие люди, я говорю либо «да, дядя», либо «картошки на два фунта, пожалуйста». В итоге выходит, что обычный разговор вслух с существом, которое тебя и не понимает толком, работает, кажется, ничуть не хуже, чем дорогущие сеансы дяди у психолога. Сейчас впервые за очень долгое время я ни капли не раздражён и чувствую себя лучше.

Интересный эффект, конечно. Для разнообразия без знака «минус».

Но это тоже проходит. Например, потому, что мои наручные часы показывают десять минут девятого, а сегодня суббота. Что в сумме означает наличие всего пятидесяти минут до того момента, когда родственнички, после пробуждения и всех своих утренних процедур и действий, соизволят спуститься вниз к, ясен хрен, готовому горячему завтраку. Я со вздохом ускоряю шаг. Пёс, на мгновение замерший из-за моего резкого жеста, встряхивается, галопом догоняет меня и невозмутимо бежит рядом, пока я не останавливаюсь на повороте на мою улицу.

Солнце уже поднялось, и поэтому стало намного теплее. Роса высохла почти везде и только коротко поблескивает в тени домов и деревьев. Вторая половина августа — моё любимое время, но насладиться им в полной мере, конечно же, не получится. По крайней мере, сейчас.

— Сидеть, — говорю я, даже не пытаясь скрывать сожаление. — Мне пора домой.

Пёс садится на асфальт не торопясь, будто раздумывая. А затем легко поднимается и, не глядя на меня, быстро бежит куда-то в сторону детской площадки. Возникшую в голове мысль о том, что что-то он всё-таки понимает, я безжалостно давлю в зародыше.

* * *

Это мне просто кажется, или дни теперь и в самом деле текут гораздо быстрее обычного? Раньше, по-моему, я много лет буквально минуты считал от будильника до времени, когда смогу снова подняться наверх и делать что захочу. Относительно, конечно, и вообще только в пределах комнаты и совершенно бесшумно. Но всё-таки свобода, какая-никакая.

А теперь, как минимум в последнюю неделю — может, и дольше, но заметил я это только недавно — сутки по неизвестной мне причине воспринимаются просто этапами: пробуждение, утро, обед, вечер, спать. В промежутках между этим, правда, иногда происходит что-то, чему я боюсь даже давать определение, не то что радоваться. Потому что толком не верю, что такое вообще могло случиться в моей идиотской жизни.

Будильник. Снова сгорает бекон, поэтому меня отправляют за новой пачкой в самый дальний магазин с приказом обернуться за двадцать минут. Я пробираюсь через задворки и переулки, чтобы срезать путь; пёс находит меня примерно на равном расстоянии от дома до магазина, и всю оставшуюся часть пути мы с ним, пинаясь и обгоняя друг друга, перебегаем от укрытия к укрытию, чтобы нас не заметили. Заходя в дом с изрядно помятым беконом в руках, я прилагаю огромные усилия, чтобы скрыть улыбку.

Будильник. На подоконнике сидит настоящая белка, а откуда-то снизу доносится живой и яростный собачий лай, начинающий отдаляться, едва в доме раздаётся хриплый ото сна голос дяди. Белка долго смотрит на то, как я встаю и одеваюсь, не проявляя ни малейшего беспокойства по этому поводу, а затем исчезает так быстро, будто её здесь никогда и не было. Вечером у подоконника, под стулом, я нахожу маленький потрёпанный жёлудь.

Будильник. Я снова иду в магазин на рассвете, когда пёс, обычно не утруждающий себя чистотой, выбегает откуда-то мне наперерез, мокрый до последней шерстинки. И, конечно, отряхивается — так что вода вперемешку с грязью и какими-то травинками с его шерсти оседает на моих руках и лице. Я долго гоняюсь за ним, ругаясь на чём свет стоит, но это, конечно же, просто такая игра.

Будильник. Утро начинается с сирены пожарной машины, вызванной истеричным соседом напротив — он впервые попробовал сделать себе завтрак сам и едва не сжёг дом. Среди зевак, пришедших узнать причину произошедшего, я вроде бы вижу чёрный собачий хвост. А ещё дядя и тётя до ночи помогают ему с уборкой — вот странно, ни разу в жизни не видел, чтобы они кому-либо помогали… — и поэтому мой вечер вдруг становится не таким уж и паршивым.

Будильник. Завтрак. Обед. Сегодня ещё не случилось ничего, стоящего внимания. Поэтому, стоя на коленях в прихожей с тряпкой в руках, я просто прокручиваю в голове моменты, которые в неё приходят время от времени. Так жизнь начинает казаться мне относительно неплохой, а стабильность — почти наградой, пока мои дни проходят именно так. Ну, это если ничего необычного не произойдёт. Чаще всего и не происходит. Ещё один минус крошечного города — наверное, даже те, кто очень хотят перемен, вряд ли могут себе их обеспечить, оставаясь здесь.

Дурацкие какие-то мысли выходят. Но работа у меня сейчас чисто механическая, так что пока тело трудится, голове скучно и в ней крутится всякая ерунда.