Порочный и желанный

Пролог

Он схватил ее за горло и вжал в стену, не усиливая давления, чтоб не делать по-настоящему больно. Чувствовал, как пульсирует ее кровь, видел, как трепещет жилка на шее. Она пахла страхом, и его это возбуждало еще сильнее. А ее глаза… они горели ненавистью, прожигая его насквозь.

В этот момент между ними не существовало ни прошлого, ни общего детства, ни когда‑то разделенной улицы. Был только ее запах, ее дрожащая кожа под его пальцами и животное чувство власти, которое он давно уже спутал с необходимостью.

— Ты разденешься и дашь мне осмотреть себя, — процедил он сквозь зубы, приближаясь к ее лицу, вдыхая ее запах.

Слова вышли с хриплым скрежетом, словно он давился ими, хотя требование казалось ему естественным, почти служебным. Но внутри что‑то слишком ярко отозвалось, накатывая волной злости.

— Иди к черту, козел! — прохрипела она, и хватку пришлось ослабить. Он перестал контролировать эмоции и сжал пальцы слишком сильно.

К горлу подступил кашель, в глазах у Коры потемнело, и на миг показалось, что воздух навсегда покинет ее легкие. От боли в горле к ненависти примешался отчаянный страх, липкий, унизительный, но живой.

— Мне плевать, как ты ко мне относишься и кем считаешь. Раздевайся! — выплюнул он и убрал руку, наблюдая, как она сползает по стене на пол, растирает шею.

Она ощущала каждое прикосновение собственных пальцев к коже, где еще горели его следы, словно ожоги. Земля под ней была холодной и жесткой, но все же безопаснее его рук.

И надо бы уйти, только вот что-то мешало этому. Ее запах – он сводил его с ума, возбуждая и заставляя ненавидеть ее еще сильнее.

Эта смесь страха, пота и слабого, едва уловимого аромата ее шампуня заставляла его вжимать зубы до хруста. Казалось, стоит отойти на шаг, и он потеряет над собой контроль так, как боялся больше всего на свете.

Кора тряслась от страха и безысходности. Она знала, что Рик заставит подчиниться. Он сможет это сделать, не применяя силу.

Она слишком хорошо помнила его взгляд — тот самый, от которого у всех девчонок на их улице подкашивались колени. Тогда она только презрительно фыркала, а сейчас этот же самый взгляд вонзался в нее, как нож, ломая, выламывая изнутри.

— Вставай и раздевайся, — поступила новая команда, в то время как она продолжала рассматривать ноги мучителя в тяжелых ботинках, находящиеся так близко. — Мое время дорого стоит.

Каждый шнурок на его ботинках казался ей веревкой, которой можно было бы перерезать ему горло. Но мышцы не слушались, а ноги были набиты ватой, и единственное, что она могла, — это смотреть и дышать, стараясь не разрыдаться.

— Отойди, — прошипела она. Больше всего ей хотелось сейчас вцепиться в его лицо, распороть кожу ногтями как можно глубже, а потом смотреть, как этот ублюдок истекает кровью. Но именно этого она и не могла сделать.

Запрет был не внешним — он жил в ее теле, в синяках, в воспоминаниях о тех, кого ломали здесь до нее. Внутренний голос, который всегда твердил «бей», сейчас неожиданно шептал: «Выживи».

Рик отошел к противоположной стене и отвернулся. Но лишь на миг, чтоб она успела подняться. А потом взял стул, поставил его посреди комнаты и оседлал, отгораживаясь от Коры спинкой как щитом. Этой твари удалось довести его до бешенства, и сейчас он за себя плохо мог поручиться.

Он чувствовал, как в висках стучит кровь, как дрожат от напряжения пальцы. Спинка стула казалась слабой преградой не от нее, а от самого себя. Он не имел права потерять над собой контроль, не здесь, не перед этой девчонкой, которая умудрялась смотреть на него, словно он все еще живет с ней по-соседству, недостойный ее взгляда.

Руки Коры дрожали, когда она взялась за край свитера и потянула его вверх. Что-то всколыхнулось внутри Рика, но он даже не стал задумываться, что, отогнав чувство, как проявление ненужных эмоций. Злость – вот то, что осталось. Между ним и Корой может стоять только она. Именно она придает ему силы.

Ткань шуршала, задираясь, открывая бледную кожу, и ей казалось, что вместе со свитером она сдирает с себя остатки прежней жизни — той, в которой могла смеяться, спорить, не бояться смотреть людям в глаза. Здесь ее смех стал бы только еще одним поводом для жестокости.

Она сейчас умрет, не выдержит унижения. Она должна сделать то, что физически не может. Да что же с ее руками? Они так слабы, что даже свитер стянуть еле получилось. И кожа сразу покрылась мурашками – в этой комнате холодно, а разжечь камин никто не удосужился, конечно же.

Холод вгрызался в нее, как зубы зверя, но еще сильнее кусало осознание собственной беспомощности. Она всегда гордилась своей выдержкой, своей силой, а сейчас каждая дрожь пальцев казалась предательством.

— Не останавливайся, — хрипло проговорил Рик, не сводя с нее горящего взгляда. — Раздевайся быстрее.

Голос предательски сорвался на последнем слове, выдав не только приказ, но и напряжение, в котором он сам задыхался. Он ненавидел себя за это — за то, что тело отзывалось раньше, чем включался разум.

— Не получается, — выдавила из себя Кора, когда поняла, что пальцы рук ослабели настолько, что не справлялись с застежкой на джинсах.

Металлическая пуговица словно насмехалась над ней, холодная, непослушная. Это была нелепая, но настоящая борьба — не с ним даже, а с собственной слабостью, с тем, что она не может быть такой же спокойной и гордой, как в своих мысленных репликах.

— Ты хочешь, чтобы это сделал я?

Он почти надеялся на ее согласие — неосознанно, инстинктивно. Любая уступка с ее стороны стала бы для него маленькой победой, первой трещиной в ее упрямой броне.

— Не надо! Сама… — огрызнулась она, и глаза ее блеснули зеленым в его сторону.

В этот короткий миг в ней будто вспыхнуло пламя, выжигая слезы, которые так и не смогли прорваться. Этот взгляд был плевком ему в душу, вызовом, который он принял еще до того, как осознал, что делает.

Рик наблюдал, с каким трудом у Коры получилось расстегнуть пуговицу. Хотелось разорвать эти чертовы джинсы в лоскуты, прямо на ней. И он старался не смотреть на ее вздымающуюся грудь, едва прикрытую бюстгальтером.