Порог.

Дорога.

Машина дрожала на разбитой дороге. Казалось, она отказывалась везти нас дальше. Колёса глухо ныряли в ямы, кузов подскакивал — и каждый удар отзывался внутри меня сжатием.

— Мам? — спросил Кирилл сзади, и его голос выдернул меня из мыслей.

— Скоро будем, — сказала мама, стараясь быть сдержаннее. Но её плечи дрожали — узкие, как будто не рассчитанные на этот груз.

Ветер загонял в салон запах сырости. Словно, он шептал что-то, что мне пока не дозволено знать.

Навигатор мигнул и выдал: «Сигнал потерян». Экран погас.

— Он опять завис. — Брат наклонился вперёд, почти лёг на подлокотник, загораживая маму. Пальцы метались по экрану — раздражённо, как будто это он, а не навигатор, потерял связь с миром.

— Немного осталось, — мама неуверенно улыбнулась, бросив на него взгляд.

— Который раз ты это повторяешь? — спросил он.

Наконец, Кирилл сдался. Он всплеснул руками — и вместе с ним машина резко покосилась.

— Кирилл! Сиди смирно, пожалуйста. Мы доедем.

Он упал обратно на своё сиденье и вытянул ноги. Цокнув, поджал губы и резко отвернулся к окну.

Мама тяжело выдохнула.

Я вжалась в плечи, пытаясь уменьшиться.

Я представляла, что вокруг меня огромное, тёплое одеяло. Стоит мне только укутаться в него с головой — все беды уйдут сами по себе.

Я распахну глаза и увижу маму — счастливую и красивую, как прежде.

Её хрупкая спина сегодня выглядела ещё меньше. Плечи напоминали острые холмы, а тонкие пальцы сжимали руль. Маленькие трещинки и лепестки сухой кожи покрывали её пальцы, костяшки время от времени белели.

Она изредка ловила мой взгляд в зеркале, криво улыбалась и снова стыдливо отводила глаза — будто врала мне. Они были лишены привычного света, казалось, и померкли вовсе.

Солнце садилось за лесом, и алый свет разливался по стеклу, искажая отражения.

На несколько мгновений мне показалось, что рядом с нами сидят чужие люди: их лица проступали на поверхности окна и исчезали, стоило моргнуть. Я искала их глазами снова и снова, потирая усталые веки. Однако как неожиданно появлялись — так же бесследно они исчезали.

Хруст бумаги под пальцами притянул меня в настоящее.

Я сильнее прижала к коленям рисунок — листок, на котором был он.

Мой папа.

Он держал в руке воздушный шарик. Рядом стояла я — с косичками и улыбкой во весь рот. Линии были кривые, детские, но именно в этой корявости и заключалась моя память о нём.

Слабая улыбка растянулась на моём лице.

Каждый раз, когда машина подпрыгивала на кочке, линия шарика дрожала, и я боялась, что вот-вот она сотрётся, исчезнет с бумаги с каждым новым ударом.

Глаза округлились, когда макушки коснулись неловкие пальцы. Они обожгли кожу теплом.

Я перевела взгляд на брата.

Он всегда казался мне отстранённым, но сейчас между нами и вовсе был океан. Бескрайний. Тихий. Глубокий.

Он потерянно смотрел в окно, опустив подбородок на кулак. Несколько прядей подзасаленных волос ниспадали на его глаза. Они казались серыми. Маленькие кусочки кожи торчали возле его ногтей, обнажая кровавые ранки. Изредка он гулял по ним пальцами. Вздрагивал. Делал это нехотя, но явно намеренно. Челюсть была сжата, мышца одиноко гуляла по щеке, будто под ней кто-то ползал.

Мне хотелось привлечь его к себе.

Казалось, что ещё немного — и он вовсе растворится в тумане.

Притянув его руку со своей головы, я обвила наши пальцы друг с другом. Он чуть опустил подбородок и шумно выдохнул. Крепче сжал мою руку.

— Ещё н-немного, — сказала мама. — Да, Кирюш, как я уже говорила.

Её голос звучал нарочито бодро, но я видела, что пальцы на руле дрожали. Последняя фраза протянулась неловко, заставляя Кирилла криво поджать губы и сморщить нос. Он молча передразнил мать, и, хоть я не видела его лица, — тихо засмеялась.

На коленях у неё лежал бумажник — старый, с потёртой кожей. Он напоминал шкурку.

В воспоминаниях пронёсся жаркий летний вечер.

Солоноватый привкус на сухих губах. Потные ладони, на которые налипал песок. Мы с Кириллом сидели на корточках перед маленькой ящеркой. Брат аккуратно водил кончиком тонкой ветки по её спинке, вызывая небольшие подрагивания, и рассказывал о линьке.

Говорил, что, скорее всего, это девочка. В шутку сравнивал нас. Я обижалась и злилась на него тогда, невпопад сталкивала наши плечи.

Он оставил нас вдвоём, куда-то убежав без объяснений. Я нервно искала его глазами, но отчего-то застыла на месте, будто не могла бросить её одну.

Кирилл вернулся с небольшой пластмассовой плошкой, наполненной едва тёплой водой. Опустив ящерку в неё, он продолжал свой рассказ о пресмыкающихся. Ящерка в воде оживилась. Она подняла на нас свои маленькие, блестящие глаза, напоминающие россыпь чёрного бисера. Казалось, будто она хотела попросить меня о чём-то. Помню, как мои пальцы немощно сжимались на краю платья, и я то и дело вздымала взгляд на брата. Он медленно начал стягивать с неё шкурку.

Я жутко испугалась.

Хотела закричать, но, застыв от ужаса, молчала.

Так же, как и сейчас, брат нырнул пальцами в мои волосы, утешая меня. Когда он стянул с неё остатки шкурки, ящерка весело побежала по ёмкости, брызгая водой так, что капельки долетали до моих колен. Её новый наряд блестел множеством оттенков, и она казалась мне самой счастливой.

Так, глядя на мамин кошелёк, мне тоже захотелось стянуть с него лишнее. Освободить, облегчить его ношу.

«Может, если бы он сбросил старую кожу, то и маме стало бы легче?»

Она всегда держала его рядом, словно там было что-то большее, чем деньги и документы. Будто в складках этого кожаного прямоугольника спрятан её последний шанс.

— Тошно уже, — пробурчал брат, пронзая тишину. Он мягко провёл большим пальцем по тыльной стороне моей ладони. Его колкие слова и мягкие касания настолько не подходили друг другу, что я по сей день не могла понять, какой он человек.