Пороки. Мир в серых тонах

Висельник

Время будто остановилось. Тяжелый зловонный воздух не прорезали сквозняки, пятна света не двигались по заплесневелым стенам. Даже крысы ползали еле-еле, словно пробираясь через вязкий кисель; а капли воды, срывавшиеся с потолка, летели до пола целую вечность.

Один из четверых сидящих в камере мужчин, брюнет с легкой проседью в волосах, не выдержал гнетущей тишины и спросил:

- А вас за что?..

Он запнулся на последнем слове. «Повесят», «приговорили», «осудили» звучало одинаково паршиво. Впрочем, все поняли его и так.

Здоровенный детина с многократно ломанным носом расплылся в жуткой щербатой улыбке:

– Ни за что, конечно. А как же ещё.

– Ой, да ладно! – субтильный мужчина с бегающим взглядом и дергающимся веком досадливо скривился, – судье заливать надо было лучше. А теперь уж чего… Я вот лошадь украл.

– Лошадь? – хором переспросили щербатый и брюнет. Щербатый прищурился, от чего его лицо стало уж совсем пугающим. – А не врёшь ли ты? За такое не вешают.

– Не вешают, – тоскливо подтвердил приговорённый, – только если это не лошадь судьи.

Спустя секунду в камере раздался взрыв хохота. Непривычный, чужеродный звук эхом отскакивал от стен, пугая сонных крыс.

– Ты самый глупый дурак, каких я только в жизни видал, – отсмеявшись, сказал детина. Но конокрад не обиделся.

– Так и есть. Никогда в лошадях не разбирался. Жуткие твари! И все на одну морду. Но деньги нужны были позарез. Я и согласился, когда меня на дело позвали… Вот только коня перепутал, а когда нас застукали – все на краденных лошадей вскочили, и только их и видели.

– А ты что? Не удержался?

– Какой там! Этот черт как от табуна отделился, так тут же меня и скинул. Так задом наподдал, что я чуть шею не свернул. Хотя теперь думаю – да и свернул бы, всяко лучше чем сидеть ждать теперь…

– Сдается мне, тебя для того на дело и брали, – сказал брюнет, – небось пока тебя изловили, остальные ушли?

Конокрад горестно кивнул. Протяжно вздохнул и представился:

– Дерга́

– Дуболом, – буркнул детина.

– Богомил, – кивнул брюнет. Дуболом скривился.

– Пусть тебя так мамка кличет. Был бы ты Богу мил, тут бы не оказался. Люди как прозвали?

Богомил стиснул зубы, но спорить не решился.

– Шельма.

– Ну, другое дело, – хлопнул себя по колену Дуболом. – Эй, ты! А тебя как звать?

Четвёртый мужчина не пошевелился. Он всё так же сидел на полу, глядя в зарешеченное окно. Его лицо было расслаблено, будто он отдыхал у огня в трактире, а не мерз на сырых камнях. Только длинный узкий шрам от левого глаза до правой скулы слегка портил безмятежный вид.

– Э, слышь! Ты че, оглох что ли?

– Оставь его, – почему-то перейдя на шёпот, сказал Дерга, – я тут дольше вашего сижу, а этот ещё до меня был. И я за все время ни разу не видел, чтоб он шевельнулся. Богом клянусь! Даже отлить не ходил. Не жрет, не спит. Аж жуть берет…

Дуболом презрительно дернул плечами, но отступился.

– На меня так просто жути не нагонишь. Я до того как сюда попасть, знаешь скольких вот этими руками придушил? – он взмахнул громадными ладонями, – ээх, и надо ж мне было так надраться… Сидел со своими у костра, перебрал чуток в честь удачного дельца, а тут облава…

На несколько секунд вернулась тишина. Думали каждый о своём.

– А я вот и правда ни за что попал, хотите верьте, хотите нет, – сказал Шельма.

– Ну да, – усмехнулся Дерга, – а прозвище тебе за красивые зенки дали, прям как мне.

– Да не в том дело… ну да, по мелочи я кое-что проворачивал… Но за такое петлю не примеряют. А жизнью я за любовь поплачусь.

Скептическое хмыканье его только распалило:

– Что вы ржете... – он хотел добавить «придурки», но, покосившись на ручищи Дуболома, передумал, – я вам правду говорю! Запала на меня дочка старосты. Вот ей-богу, прохода не давала! А я как знал, что до беды она меня доведёт… А она уж как старалась... Хвостом крутила, подмигивала. Как рядом окажется – дышит часто-часто, что титьки из платья выпадают! Не утерпел я… А папаша её как прознал, так будто разума лишился… Я и каялся, и жениться предлагал… Ан нет. Он у судьи в друзьях оказался, вот меня там оклеветали да и сюда бросили…

– Ну титьки-то хоть хороши были? – осклабился Дуболом. Шельма удивленно посмотрел на него, а потом засмеялся:

– Хороши! Мягкие, чистые. А уж под подолом! Эх, знал бы что в последний раз, я бы её ещё и не так трахнул…

Следующие полчаса все в красках расписывали своих самых горячих девиц. Хвастался даже Дерга, хоть и было весьма сомнительно, что с такой рожей ему перепало хоть раз. Но веселье постепенно сошло на нет. Осознание, что ничего похожего в их жизни больше не будет – да и вообще ничего уже не будет, снова повергло всех в уныние.

– Как думаете, долго нас тут держать будут? – спросил Дерга.

– Долго, – скривился Шельма, – староста любит, чтоб народу побольше поглазеть приходило. Теперь станет ярмарки дожидаться, или ещё какого случая…

– Всегда мечтал подохнуть у всех на виду, – проворчал Дуболом, – чтоб тоскливо не было…

Шельма видел мало радости в том, чтобы обделаться на глазах у толпы, и потом еще сутки-двое болтаться в петле, пока не натешится местная шпана, но его мнение вряд ли кого-то интересовало. Он бросил взгляд в угол. Четвертый заключенный сидел в той же позе, и даже почти не моргал. И правда – жутковато. Но раз Дерга с ним ночевал, то и сейчас вряд ли случится что-то плохое, верно?

Нелепость страха заставила Шельму усмехнуться. Его вздернут со дня на день. Так может лучше бы его тихо придушил во сне этот странный мужик?

***

Раскат грома был такой силы, что вздрогнул даже Дуболом. Шельма и Дерга уже давно вжались в каменную кладку и перестали делать вид, будто им не страшно.

Хорошо не бояться грозы, сидя у очага в трактире, в компании добрых друзей и с кружкой хмельного. А кто упрекнет в трусости осужденного на смерть, измучанного холодом, темнотой, бессонницей и ожиданием?