Пороки. Мир в серых тонах

Милосердие

Он никогда раньше не думал, что есть похлёбку может быть так тяжело.

Овощи были разварены почти до состояния каши, мясо в его миску не положили. Но это не помогло.

Зачерпнуть варево нестерпимо тяжёлой ложкой. Уняв дрожь, донести до рта, стараясь не расплескать хоть что-то. Разомкнуть непослушные челюсти, протиснуть похлебку через воспалённое горло. Подышать, справляясь с тошнотой, удержать еду в себе, чувствуя, как по спине катится пот – отчасти от горячей пищи, отчасти от невероятной слабости.

Монах предлагал ему помощь. Но ещё большего унижения Валко перенести не мог. Хватит с него что он лежит беззащитный, как ребенок, и сил ему хватает разве что доползти до ближайшего куста по нужде. Он бы не позволил себя кормить, даже если б ему отрубили обе руки.

Великая матерь, почему он не смог умереть, как подобает мужчине – в бою? Дыра в брюхе и то не такая срамная смерть, как та, что ждёт его сейчас – в горячке, холодном поту и страданиях.

– Закончил?

Обратив внимание, что Валко уже несколько минут не может заставить себя впихнуть очередную ложку, монах спокойно забрал остатки трапезы, выплеснул их в огонь и что-то зашептал – не иначе как молитву своему богу. Валко скривился.

Он понимал, что без милосердия монаха отправился бы к праматери ещё неделю назад. Но странным образом не чувствовал благодарности. Больше того – молитвы на незнакомом языке раздражали едва ли не сильнее молчания неожиданного спасителя. Тот просто нашёл бредящего от болезни Валко в лесу и остался его выхаживать, хотя его об этом никто не просил.

Он не задавал вопросов. Ничего не рассказывал. Не склонял к служению своему богу. Даже имени своего не назвал. Молча начал заботиться о Валко, словно знал, что найдёт его здесь, в непролазной чаще, и что больной не сможет отказаться от этой милости.

Валко не понимал бескорыстной помощи и оттого она была для него подозрительна. Ничуть не спасало видение, предшествовавшее появлению монаха: лай собак, перекличка мужских голосов, окрики и смех. Погоня… Валко был уверен, что по его следу идут, и теперь-то ему точно не уйти. Но вместо стражников появился всего лишь монах.

Поверить, что облава оказалась игрой воспалённого разума, а одинокий молчаливый служитель – реальностью, было сложно. Но отвары и неизменная похлёбка, стекая в негодующее нутро, раз за разом доказывали: чудеса случаются. И в этот раз ему перепало немного волшебства.

Валко устало прикрыл слезящиеся глаза. Тьму, в которую он то и дело проваливался, несправедливо было бы назвать сном. Болезненное полузабытьё, что-то среднее между обмороком и смертью.

«Когда я умру… по какому обычаю он похоронит моё тело?»

***

– Не сжигай меня.

Голос прозвучал так жалко, что Валко бы поморщился, если бы у него на это были силы. Монах не изменился в лице и ничем не показал, что услышал просьбу. Тогда Валко попытался ещё раз:

– Не знаю, какому богу ты служишь… Я видел, как ты молился. Не сжигай меня – дай вернуться к Праматери. Можешь не закапывать, но не предавай тело огню.

Не договорив, Валко пожалел о своих словах. Какая, ему, в сущности, разница – сожгут его никчёмные останки, зароют на корм червям или пустят на похлёбку? Когда-то это могло быть важно, но теперь?..

Но оказалось, разница всё же есть. Настолько, что он собрал остатки воли и в очередной раз прохрипел:

– Не сжигай…

Он уже чувствовал себя словно на костре – внутренности плавились от жара, перед глазами всё плыло. Монах вдруг встал, подошёл ближе и положил ему на лоб восхитительно холодную ладонь. Не сдержавшись, Валко застонал. Объятия последней любовницы принесли ему меньше радости, чем эта жесткая, усмиряющая страдания рука.

Что-то пробормотав, монах скрылся ненадолго. Вернувшись, положил мокрую тряпку на голову Валко. Но этого он уже не почувствовав, скатившись обратно в жаркую темноту.

***

Солнце ласково грело кожу, весело щебетали птицы, а кроны деревьев слегка покачивались, переливаясь всеми оттенками зелёного.

«Наверное, так выглядят сады Праматери. Но как случилось, что меня в них пропустили?»

Оглядевшись в поисках Великого Стража, Валко сразу понял, что он пока что на грешной земле. Горизонт качнулся от головокружения, перед глазами поплыли круги. Но всё же за эту ночь произошли невероятные изменения: ломота и жар исчезли, оставив после себя кроме слабости тягуче-сладостное чувство: облегчение.

А ещё Валко был зверски голоден.

Обыкновенно монах настаивал только на обеденном приеме пищи для своего подопечного, но, перехватив блестящий напряженный взгляд, молча разделил свою порцию каши, и, покопавшись в дорожной суме, протянул вдогонку несколько полосок сушёного мяса.

Тело слушалось плохо, откусывать неподатливые полоски было трудно. Но Валко и не думал отступаться, ворча как дикий кот.

Его спутник терпеливо дождался окончания трапезы и так же молчаливо протянул какой-то отвар. Даже горьковатое пойло желудок принял благодарно, даря ощущение сытости.

– Тебе лучше.

Это был не вопрос, поэтому Валко просто кивнул, настороженно глядя на монаха. Если повезёт, сегодня их пути наконец разойдутся.

– Я рад. Ты пока слаб, и тебе понадобятся мои снадобья, чтобы лихорадка не вернулась. Но ты будешь крепнуть с каждым днём, и я могу истребовать с тебя плату.

Валко почувствовал, как поспешный завтрак подпрыгнул внутри. С деньгами сейчас туго, и расплатиться с монахом будет проблемой. И вместе с тем он ощутил мрачное удовлетворение: как и следовало ожидать, даже священнослужители ничего не делают бесплатно.

– Чего ты хочешь?

К его удивлению, монах улыбнулся, сдержанно приподняв уголки губ.

– Правильнее будет спросить, что ты готов мне дать. В моих краях за спасение жизни принято брать самую дорогую плату: знания.

Валко скептически хмыкнул.

– Знания не помогут набить желудок, не оплатят ночлег и не согреют долгой зимой. Лучше бы тебе потребовать с меня золота.