Порт

ЧАСТЬ I. СОПРОТИВЛЕНИЕ МАТЕРИИ. Глава 1. Кровь на сварочном токе

В шестнадцать тридцать Воронов стоял на краю пирса. Кольский залив наливался маслянистой чернотой. На западе догорала свинцово-багряная полоса — полярный день сдыхал, сползая в сумерки. Молодой лёд у бетонных быков скрежетал, выдавливая наверх торосы размером с «КамАЗ».

За спиной ревел «Северный Луч». Визжали прижимные лебёдки, со всхлипами колотили дизеля, на верхотуре строящихся вышек матерились такелажники. Пахло сырым бетоном, палёной изоляцией, мазутом и вывернутой наизнанку тундрой, которую третью неделю кряду крушили гидромолотами.

Воронов докурил папиросу до самого пальца, обжигая сухую кожу. Прижал тлеющий табачный ободок к новой, затянулся, и только тогда щелчком отправил сплющенную гильзу в ледяную кашу. Экономия движений. Сапёрная привычка с чеченских переправ: береги огонь, спички — это жизнь. В Мурманске их было навалом, но пальцы помнили своё.

Ему было сорок два. Сухой, жилистый — ни капли лишней плоти, только жилы и жёсткий каркас. Лицо, дублёное арктической солью и гарью южных котлованов, казалось старше, а в мороз трещины на щеках проступали белым. Волосы короткие, под машинку; на висках сидела едкая седина. Курил методично, как выполнял работу.

Одет был в штормовку Norfin со стёртым логотипом — в цементных пятнах, с засаленными манжетами. Из-за ворота чёрного термобелья выползал на челюсть рваный след от кавказского бетонного осколка. Пахло от него кофе, табаком и заиндевевшей сталью.

— Кирилл Андреич, — сзади подвалил Савельев, водитель, бритый пацан со здоровым румянцем. — Там Лютов на третьем причале исходит. Орёт, лебёдку клинит. На датчики грешит.

— Передай, пусть не воет, — Воронов не повернул головы. — Датчики чистые. У него подшипник в редукторе сдох, я в обед по звуку слышал. Если до пересменки не переберёт — к утру всё встанет.

Савельев крутанулся на пятках и исчез в тумане.

Воронов посмотрел дальше — туда, где за колючей проволокой тундра уходила в серость. Километрах в пяти у сопки угадывались чёрные конусы чумов и облезлые балки староверов. Стройку они называли «Воротами к мёртвым льдам». Конторские инженеры ржали, когда туземцы по ночам жгли на берегу плавник и совали в воду солёную рыбу — кормили залив. Воронов не ржал. Он на Севере оставил зубы и твёрдо знал: у этой земли памяти больше, чем у людей.

Он застегнул воротник и пошёл вдоль причала. Подошвы «вибрамов» мерно шлепали по сырому бетону. Вороньё кружило над водой серыми тряпками.

До третьего причала оставалось метров сто, когда воздух прошил чужой, неправильный звук. Хруст ломающегося по живому металла.

— Назад! — заорут сверху, со стрелы крана.

Воронов уже бежал. Сорокадвухлетнее тело, битое осколками, сработало на рефлексах, опережая мысль. Он выскочил на площадку.

Двадцатитонный кран БК-1000, которого вчера до полуночи выставляли на рельсы, заваливался над открытым трюмом сухогруза «Святой Николай». Стрела крошила фальшборт судна, высекая снопы искр. Один из несущих тросов толщиной в руку лопнул с хлопком, взвился змеёй и перерубил страховочную чалку. На конце стальной плети, метрах в двенадцати над водой, болтался человек в оранжевой робе.

Парень висел, вцепившись здоровой рукой в петлю чалки. Левая рука, вывернутая в локте, моталась пустой штаниной. Пацан не орал. Он хватал рото́м морозный воздух, как выброшенная на берег треска, а в глазах застыл первобытный ужас.

Рядом суетился Шубин, начальник участка. Сальная морда его отливала дегтярным мылом.

— Воронов! Я МЧС набрал! Сейчас вертушка из Мурманска подымется…

— Вертушка будет через час, Шубин, — Воронов даже не повернулся. Голос прозвучал тихо, но в нём звякнула сталь. — А пацан через три минуты отпустит трос. Пальцы отнимутся. Глянь туда.

Натянутая стальная жила с визгом пилила рваный швеллер палубы. Искры летели красные, тяжёлые. Металл грелся.

— Да нельзя туда, он сейчас рухнет! — Шубин заикался, пятясь. — Там компьютер завис, Кирилл Андреич! Сам видел, я по кнопкам — а он ни в какую! Автоматика заблокировала ручной режим, пульт мёртвый!

— Пошёл нахуй, — сказал Воронов. Не прикрикнул, а просто уронил слова в грязь. Шубин отшатнулся.

Кирилл сорвал штормовку, швырнул под ноги. Остался в чёрном термобелье, обтянувшем лопатки. Глаза считали геометрию: кран валился вправо, трос смещался к рубке сухогруза. Если малый сорвётся — упадёт на железо палубы. Воронов рванул к пожарному щиту, ударом ботинка высадил стекло и выдрал тяжёлый, ржавый багор.

— Запрещаю! Мой участок! — заорал Шубин.

Воронов взлетел на обледенелый леер. Полярный ветер мазанул по лицу ледяной крупкой. Кран утробно выл, лопались болты... Пальцы пацана разжались, он полетел вниз.

Воронов прыгнул с пирса на покатую крышу ходовой рубки «Святого Николая». Удар выбил воздух, в глазах полыхнуло багровым. Воронов покатился по обледенелому настилу, сдирая кожу на локтях, но древко из рук не выпустил. Железо под ним ходило ходуном, наверху лопнули сразу три пряди троса. Оранжевое тело повалилось прямо в щель между бортом и бетонной стенкой причала.

Балансируя на мокром железе, Кирилл выкинул руку с багром вперёд и наотмашь рубанул наперерез. Кованый крюк пробил брезент робы и сел в стропу монтажного пояса. Пояс выдержал, но инерция сырого тела едва не утянула Воронова следом.

Левое плечо отозвалось страшным, сухим хрустом — сустав вылетел из сумки. Калёная боль прошила спину. Воронов зашипел сквозь зубы, стиснул их так, что во рту хрустнула крошеная эмаль, а рот мгновенно налился горячей кровью. Но багор не бросил. Зажал древко локтем здоровой руки, упал на живот, упёрся сапогами в ржавый сварочный шов. Просто не дал себе вспомнить Юрку Кольцова. Тот тоже летел вниз, тоже оранжевый. Это сейчас не спасение — это отсрочка. Его личная.

— Держу, сука… Держу, — прохрипел он сквозь зубы, харкая кровью.

Парень болтался на багре в полуметре от маслянистой воды. Без сознания, с перебитой рукой.