Портфолио не предлагать

Глава 20. Ключ от дома, где сокровища…

Нюта стояла в белом длинном платье. Настя укладывала косу вокруг головы так, чтобы невесомая фата держалась крепко.

- Вот уж свезло, так свезло тебе, Нютка! Барыней станешь, на пышной перине спать будешь, чай из фарфоровых чашек пить да шаль кружевную накидывать на платье шелковое!

Настя приговаривала и крутила Нюту, как куклу, отходила на шаг, одобрительно кивала и опять принималась что-то на ней поправлять.

- Страшно мне, может, уж и не к чему все это? - Нюта смотрела жалостливо на Настю, а та улыбалась, будто что-то знала, и продолжала ее наряжать.

После церкви Нюта вошла в незнакомый дом под руку с Александром. И впервые за свою жизнь оказалась за семейным столом. И впервые сидела весь обед, не вставая, перед ней стояли фарфоровые тарелки, потом чашки. А подносила их расторопная круглолицая Глаша, похожая на Настю.

Через два года Нюта сидела на высокой перине и держала на руках кружевной сверток. Что делать с барскими детьми она знала, а что со своими - нет. Почему-то она жутко боялась. Подержав ребенка минут десять, она звала Глашу и поспешно его отдавала, просила принести себе чаю с булочками. Потом она сплавила Глаше второй сверток, а потом и третий. Но однажды Глаша завела в комнату молодой барыни трех малышей и сказала:

- Анна Васильевна, вот ваши детки, а я ухожу!

- Куда это, ты Глаша? - Нюта смотрела растерянно, кутаясь в кружевную шаль.

- В город, теперь другая жизнь начинается…

Нюта глядела на детей и чувствовала, что страхи её начинают сбываться, что кончилась прежняя беззаботная жизнь, по-хорошему так и не начавшись. Александр собрал родителей, жену с детьми внизу, в гостиной, заставленной резными буфетами, и объявил, что отныне они живут в другой стране, и ему очень даже симпатичны коммунистические идеи. Нюта не понимала речей своего мужа, но понимала, что отныне огромное хозяйство с детьми ляжет на ее плечи. И тут же возненавидела просторный двухэтажный дом, в котором она теперь и хозяйка, и работница...

...Анна сидела на диване, большая, грузная, похожая на грушу. Седые волосы до плеч - под гребенкой, безвольные руки - на коленях, широко расставленных под длинной юбкой. Большую часть дня она дремала, ей виделся сад с яблонями и вишнями, двухэтажный деревянный дом с террасой и балконом. Наверху - четыре комнаты, внизу - большая гостиная с двустворчатыми дверями, кухня, подсобные комнатушки. На полу везде - домотканые полосатые половики, на буфетах, диванах, кроватях - белые кружевные оборки. Она ходит по комнатам, поливает герань на подоконниках, спускается на кухню, смотрит, что клокочет в чугунках в зеве русской печки. Выходит на крыльцо. Во дворе бегают дети. Пятеро. Или шестеро… Вечером возвращается Саша, усталый, грустный, молчаливый. Гладит её по спине. Она накрывает ему стол в гостиной. Сама садится на диван и машет детям, чтобы пока в дом не заходили…

- Мама! - Вера громко зовет ее, но Анна не реагирует. - Ма-а-а-ма! Я принесла кашу!

Она открывает глаза, медленно берет ложку. Вера садится на стул рядом и тоже собирается завтракать.

- А прислуга-то с господами за одним столом не сидит, - вдруг говорит Анна скрипучим голосом.

Вера удивленно смотрит на мать, берет тарелку и уходит на кухню. Слезы льются по щекам. Она выбрасывает еду и начинает мыть посуду. Она так и не вышла замуж, не родила детей, ухаживая за матерью. Она привезла ее 15 лет назад в свою однокомнатную квартиру, когда обветшалый дом в Прутово уже невозможно было натопить. Анна не могла подняться на второй этаж, не могла приготовить еду. И целыми днями сидела перед портретом Саши. В квартире дочери она не вставала с дивана и жила в мире грез. Что ей там виделось, Вера только догадывалась и каждый раз смертельно обижалась на “прислугу”. А когда Анна умерла, отдала сестре Галинке ключ от дома в Прутово и сказала: “Делай с ним, что хочешь, ноги моей там не будет!” Галина не знала, что с ним делать, и однажды передала ключ своей дочери...

Ева притихла, забыла про чай и даже не реагировала на уведомления в телефоне. У меня пересохло горло, но я смогла сказать, что в свою очередь моя мама передала ключ от дома мне, и теперь я не знаю, что с ним делать.

- Продай его любителям хоррора - дом девятнадцатого века, призраки, тайны, - Ева шутила, но как-то невесело. А потом добавила: - Я замуж, наверное, точно никогда не выйду...

- Ну, через пару-тройку лет передумаешь, - я закрыла тетрадь и принялась за холодный чай.

- А ты? - вдруг спросила она.

- А я нет! С меня точно хватит…

- Папа уже давно не звонит, очень давно... - тихо сказала она, - а когда звонил последний раз, о тебе спрашивал.

- А когда это примерно было? – спросила я как можно беспристрастнее, но, похоже, беспристрастность – не мой конек, мешающий мне не только в журналистике, но и в личной жизни. Сейчас я снова пыталась найти доказательства того, что Гордею доверять нельзя, и что он вполне мог “исчезнуть” только для меня.

Ева задумалась и пожала плечами. В ее насыщенной жизни не было место точным датам. Она виновато улыбнулась.

– Ну, ладно, – отступилась я, - а что ты ответила?

- Что все у тебя хорошо!

- Ну и правильно, - я собрала чашки и поставила в мойку, а потом спросила: - Как ты думаешь, у твоего отца может быть двойник?

Ева опять задумалась, а потом в ее карих глазах заплясали озорные чертики:

- Ты начиталась мистических романов?

- Представляешь, где-то месяц назад я познакомилась с Савелием, - я подошла к Еве и стала заплетать ее пшеничный хвост в косу.

- Та-а-а-к…

- Не так вовсе, он... очень похож на твоего отца!

- И?

- Я в шоке!

- А он?

- А он уже в Москве…

На днях Ева тоже собиралась в Москву. Она всегда легко уезжала из дома. Иногда мне казалось, что с радостью. Она была независимой с пеленок. Меня удивляло, как она могла спокойно лежать и рассматривать игрушки, висящие над кроваткой. А потом, встав на ножки, деловито исследовать дом. Я могла варить суп и одним глазом наблюдать за ней. Ева всегда находила, чем занять себя. Возможно, она вообще могла обходится без меня. Как ни странно, я радовалась этой черте ее характера. Так она сможет осуществить свои мечты без оглядки на меня и на город, из которого давно надо бы уехать и мне. Здесь ничего уже не осталось - ни семьи, ни любимой работы. И даже соседка положила глаз на дом.