Портрет Астрала. Мавзолей Безумия.

Глава 2. Пробуждение.

Сознание возвращалось медленно, с натужным скрежетом, будто кто-то пытался провернуть ржавый замок в моей голове. Тьма всё ещё давила со всех сторон — но теперь она не была абсолютной. Где-то в ней дрожало слабое свечение, как огарок свечи на ветру. Глаза... закрыты? Я попытался их открыть — и с трудом осознал, что веки есть. Они тяжёлые, налитые, как будто я не просто спал, а пробыл в забытьи долгие дни. С трудом приоткрыл один глаз, потом другой. В лицо хлестнул тонкий луч света, пробившийся сквозь щель в крыше. Я моргнул. Потом ещё раз. Мир вокруг расплылся в мутной дымке: облезлые стены, низкий потолок, запах плесени и сырой земли. Я лежал на чём-то жёстком — не кровать, не нары. Доски. Щербатая скамья. Тело укрыто чем-то тяжёлым и вонючим, больше похожим на мешковину, чем на одеяло. Голова гудела, как кузнечный горн. В ушах звенело. Всё тело ломило, но... как-то иначе. Иное. Я попытался приподняться. Ошибка. В затылке вспыхнула боль, как будто туда загнали гвоздь. Я рухнул обратно и замер. Сердце билось в горле. Я чувствовал каждый удар — не такой, как раньше. Слабее. Неправильный ритм. Что-то не так. Совсем не так. Я вдохнул — лёгкие сжались от боли, но... под рёбрами нет ни одной раны. Ни одной! Где порванная плоть? Где шрамы от копий, болтов, клинков? Я видел, как они входили в меня. Помню, как истекал кровью. Я умер. Я... Я резко опустил взгляд на руки. Нет. Это не мои руки. Слишком тонкие. Без шрамов. Без мозолей которые есть у каждого, для кого клинок является ремеслом. Без изломанного мизинца, который я вывихнул ещё в первой битве. Это — не мои пальцы. Не мои запястья. Сердце рвануло. Нет. Это не может быть. Это сон. Галлюцинация. Последний, бредовый хрип умирающего мозга. Я закрыл глаза. Открыл. Снова те же руки. Я медленно провёл ими по лицу — кожа мягкая, не намека на щетину. Не моё лицо. Меня вырвало бы, если бы в желудке хоть что-то осталось. Не в силах сопротивляться боли я закрыл глаза и откинул голову.

Когда я очнулся снова, голова всё ещё ныла, но уже несоизмеримо меньше чем раньше. Мир вокруг стал чуть яснее. Я приподнялся на локтях, и увидел женщину. Она не была старой, но тяжелый труд, наложил свой отпечаток. Грубые, натруженные руки в мозолях, лицо в глубоких морщинах. Такие женщины живут в бедных деревнях и стареют уже в тридцать. Глаза у неё были покрасневшие, но светились теплом. Увидев, что я проснулся, она подалась вперёд и что-то быстро заговорила. На языке, который будто бы я знал... но не знал. Слова плыли, терялись. Знакомые — но чужие.

— Как ты чувствуешь себя, сынок? — повторила она, и вот теперь смысл прорезался в голове.

Опять чужие слова. И в то же время... я понял смысл. Как будто кто-то внутри меня перевёл их до того, как я осознал услышанное. Сынок? Я не её сын. Я вообще не отсюда. Я... Алан. Нет, это невозможно. Что за бред? Я умер. Я видел смерть. Я помню, как... Я хотел сказать, что она ошиблась. Что я не тот, кого она ждет. Что я — совсем другой человек. Но вовремя удержал язык за зубами. Всё потом.

— Воды... — прохрипел я. Язык ворочался плохо. Слова давались с трудом. И — звучали странно. Неестественно. Женщина распахнула глаза.

— Что ты сказал, сынок, милый? Повтори!

— Пить. Воды... — повторил я.

Её лицо изменилось. Сначала — шок. Потом радость. Потом слёзы. В этот момент в хижину ввалился мужчина — борода спутана, волосы в клочьях, рубаха чёрт знает когда стиралась в последний раз.

— Макар очнулся? Ну наконец-то! — рявкнул он и навалился на меня всем телом, сжимая в объятиях. Я не сопротивлялся. Не было ни сил, ни понимания, что вообще происходит.

— Он заговорил! Представь себе, Михаил, он СКАЗАЛ!

— Не может быть! Макар?! Ты что, брешешь, Анка?

— Скажи ещё раз, сынок, — попросила женщина. — Пожалуйста.

Вновь это напряжение во взглядах, ожидание чуда.

— Воды... дайте... пить...

Этого оказалось достаточно, чтобы они сорвались с места. Радость, слёзы, крики. Мужик хлопал себя по груди, женщина всхлипывала и повторяла:

— Он сказал! Он сам сказал!

А воды так и не принесли. Я откинулся назад, тяжело выдохнул и прикрыл глаза. Что же... теперь вопросов стало ещё больше.

Переждав их бурю радости, я всё же добился воды. Причём не сразу — в пылу восторга они явно решили, что питье мне теперь и вовсе ни к чему. Но в конце концов женщина называвшая себя моей матерью — Анка спохватилась, сбегала, притащила глиняный кувшин и, подогнав под локоть подушку, осторожно подсунула кружку к губам. Я пил жадно, как человек, вернувшийся из пустыни. Горло будто кто-то выжег изнутри. Покончив с этим нехитрым делом, я откинулся назад и закрыл глаза. Мол, голова болит, слабость, всё такое. Это, кстати, не ложь. Голова действительно ныла, но боль была уже не той — больше не гвоздь в затылке, а пульсирующая тяжесть, как после похмелья. Главное же не это — ситуация требовала тишины, уединения и размышлений. Тщательных. Холодных. Что бы там ни думали эти двое — я не их сын. Нет. Ни по какому признаку. Но тело чужое. Я своё знал наизусть. Каждую царапину, каждый шрам, старое больное колено, что отзывалась в дожде. А тут... Это тело — подростка. Невесомое, хрупкое, сырое. Первое — рост. Ниже сантиметров на пятнадцать. Второе — руки. Нет тяжёлой мозоли от копья, нет старой язвы от ожога. Третье — лицо. Я пальцами прошёлся по скулам, по носу. Не моё. Ни формы, ни шершавости шрама под подбородком. Напрашивался тот факт что я очнулся в теле их сына? Я умер. Это факт. Я помню, как лёгкие наполнились кровью. Помню, как отнималась рука. Как тело ныло от десятка болтов. Как копьё, Коготь, остался в руке, когда меня глотала тьма. А теперь я жив. В теле, которое мне не принадлежит. Можно, конечно, свалить всё на бред умирающего. Галлюцинации, горячка, и все происходящее сейчас мой предсмертный бред. Но слишком уж всё вокруг натурально. Запахи, звуки...боль... На всякий случай я пощупал рукой шершавое одеяло — наощуп всё тоже очень натурально. Нет, это не сон точно. А что если сном была вся моя предыдущая жизнь? Вдруг я, на самом деле никакой не Алан, а Макар? А вся жизнь Алана это порожденная воспаленным сознанием ребенка инвалида фантазия? Сейчас меня ударили по голове и мозги «встали на место», и мне теперь кажется что сон который снился все эти годы — его прошлая жизнь? Как это проверить? В свою бытность, я много путешествовал по миру и знавал разные религии. В некоторых из них, считалось что после смерти ты реинкарнируешся - то есть перерождаешься, заново, в новом теле потеряв при этом память. Причем тело в котором ты появишься зависит от того сколько ты грешил в прошлой жизни. Одно не сходится - если верить той восточной религии то переродится я должен был в теле новорожденного ребенка. Ладно. Что имеем. Меня зовут... Макар. Пятнадцать лет. Деревенский дурачок. Местный калека — с рождения или после травмы, этого я пока не понял. Дар речи, судя по всему, был потерян давно, если вообще когда-либо имелся. Люди из этого дома — мои «родители» а я Макар, их единственный ребёнок, которого они, похоже, искренне любили, недавно угодил в неприятности. Сильно. Его нашли на окраине деревни — избитого до полусмерти. С трещиной в черепе. Притащили домой почти мёртвого. Значит, если взять за основу что всё происходящее вокруг реально то либо я втиснулся в умирающее тело... либо выкинул настоящего Макара за борт. Второй вариант мне не нравится. Не по моральным соображениям — в моей жизни давно нет роскоши морали. Просто перспектива, что однажды этот деревенский дух вернётся, постучится в мою голову и скажет "а ну слазь", — не радует. Нет, лучше считать, что парень умер. Без надежд, без боли. И теперь его тело моё. Грубо? Да. Из разговоров этих двоих — Анки и Михаила — я начал складывать картину. Понемногу. Они бедны. О, очень бедны. До боли в животе бедны. Единственное, чем они могли похвастаться — корова. Молочная, прозванная Пятнышко. Была. Чтобы спасти «сына», продали её. Купили лекарств у местного знахаря, заплатили, уговорили прийти. Тот три дня подряд приходил, поил, мазал, шептал что-то над моей головой. Когда понял, что пациент не очухается — ушёл. Сказал, что сделал всё, что мог. И что без доплаты больше не вернётся. Теперь, когда я «выздоровел», Михаил пошёл за ним — мол, надо поблагодарить, показать чудо. Хотя, по словам Анки, знахарь ушёл недовольным, и вряд ли придёт бесплатно. Деньги кончились. Продуктов — почти нет. Зима близко. Но в их глазах — счастье. Их сын не просто жив. Он начал говорить. Впервые. А значит — исцелился. А я? Я лежу в теле мальчишки, которого, как выяснилось, били все кому не лень. Детишки из «уважаемых» семей — сын трактирщика, сын кузнеца, внук лавочника. По всей деревне шепчутся, но вслух никто ничего не скажет. Социальное положение у родителей Макара — чуть выше навозной кучи. Пойдёшь жаловаться — сам виноват окажешься. Оклеветал порядочных людей. Утащат в темницу — и конец. Всё, как я люблю. Власти — нет. Справедливости — нет. А честь... Ха. Честь здесь давно умыта грязью. Но ничего. Я уже был в таких условиях. Я умею выживать. И пока у меня есть руки, ноги и голова на плечах — я не пропаду.