Портрет госпожи К.

3.

Итак, Иван трясся на заднем сиденье рессорной коляски, за спиной управляющего имением Глеба Данилыча, посланного Георгием Константиновичем в город на вокзал, чтобы встретить сына и доставить его домой в целости и сохранности. Мягко покачиваясь в унисон сотням колес, набившим колею на пыльной дороге, наш герой любовно осматривал подернутые знойной дымкой окрестности.

Разумеется, он переживал о том, как пройдет его будущее столкновение с отцом и мучительно гадал, кто же одержит в нем победу, но сейчас, в эту самую минуту, все его тяжкие думы будто задвинулись на задний план, уступив место в душе чистому восхищению и любви ко всему тому, что он видел пред собой.

Эта земля, сухая, безлесая, равнинная, на многие версты просматриваемая насквозь, почти степная, была его землей, и вовсе не по праву наследования, а по праву рождения на ней. Иван любил эту землю, свой край, неприветливо-пустынный, но родной и до щемоты в сердце убого-прекрасный, совсем не похожий на богатые натурной красотой лесные, морские, горные местности, которые жадно просятся на холст, беззастенчиво и с вызовом выставляя себя на показ, как первая красавица на селе.

Его земля, на которой он вырос, была как девушка, к которой нужно присмотреться, чтобы различить за ее сдержанностью чистую прелесть, тихую скромность и щедрый нрав. Несмотря на кажущуюся бедность, земля, почувствовашая первый иванов шаг, вобравшая в себя его слезы и кормившая его, была черноземом, исправно рождающим зерно, плоды и прочий урожай, разумеется, при условии благосклонности капризной тетушки всех крестьянских трудов - погоды.

Первыми этюдами Ивана были пейзажи Филатовки, глубокие, светлые, наполненные воздухом, еще совсем неумелые, ученические, дилетантские, но уже несущие в себе зачаток таланта.

Однажды, в имении соседей Кистеневых гостил их дальний родственник, московский художник-портретист. Узнав об этом, Иван от волнения потерял аппетит и сон. Тринадцатилетний и, в силу юного возраста, застенчивый, он в конце концов набрался храбрости, взял подмышку папку с своими работами и пешком отправился за шесть верст, в Игнатовку, чтобы показать их художнику.

В Игнатовке немало удивились, завидев явившегося невесть откуда пыльного подростка и узнав в нем сына старика Миротворского. Художник, известный не только своей талантливой кистью, но также эксцентричным нравом и бахусовскими выходками, неожиданно для всей родни, хотя и был с похмелья, повел себя в высшей степени деликатно по отношению к наивному, робкому ребенку, дрожащей рукой развязывающему тесемочки на папке. Он авансом похвалил детские по технике и подаче, но чем-то зацепившие его наметанный глаз работы, чем безусловно польстил Ивану, но также сделал ему несколько метких и тонко поданных замечаний, что оказалось впоследствии еще полезней похвалы.

Тогда, в тот именно день, тоже, кстати, июньский, благодаря безошибочному чутью многоопытного художника к чужой трепетной душе и его бережному с ней обращению, Иван понял, что рисование не просто увлечение, которому можно придаваться в минуты досуга, но, быть может, его призвание. Правда, о своей догадке тогда еще он боялся кому-либо рассказать и потому долгие годы после носил ее под сердцем как самый свой страшный секрет. Иногда он доставал его из-за пазухи, рассматривал со всех сторон, вздыхал и, спрятав обратно, покорно учил науки и готовился к поступлению в университет.

К вечеру в Игнатовку за ним так же, как сейчас приехал Глеб Данилыч и отвез к сбившейся с ног в его поисках матери, которой он не удосужился рассказать о намерении отправиться в путь, конечной остановке и цели своего маленького путешествия. О том, куда запропастился мальчишка, догадался сам управляющий. Он, кажется, понимал что движет хозяйским сыном и, верно угадав направление его мыслей, сделал правильное предположение о том, где тот обретался.

Позже, несколько раз Иван слышал, как Глеб Данилович играет на маленькой дудочке, виртуозно подбирая мелодию на слух, и ему становилось невыразимо тоскливо от осознания того, что этот безусловно музыкально одаренный человек, возможно, всю жизнь занимается не своим делом.

Стоял тот самый послеполуденный час, когда солнце уже пройдя высшую точку своего каждодневного маршрута, постепенно начинало катиться под уклон к горизонту, и, как бы предчувствуя скорый закат, в отчаянье жарило землю во всю мощь, заставляя все живое прятаться в тень и молча ожидать ослабления сей невыносимой кары. Ни единого звука нельзя было услышать в это время, кроме поскрипывания несущейся коляски: не скрежетали кузнечики, не гремели мухи, не звенели пчелы и шмели, ветер не трепал травяные поля и редкие деревья, не тревожил гладь речки Медянки, тянущейся справа от дороги на всем протяжении Медуницына поля, а потом сворачивающей и несущей свои спокойные воды к Филатовке. Вся природа замерла, погрузившись в беспокойную, полную смутных, лихорадочно жарких миражей дрему.

Иван давно снял свой замечательный полосатый пиджак и жилет, оставшись в одной белоснежной сорочке, но и в ней уже пропотел насквозь; стянул галстук и завязал на запястье, чтобы не потерять: вся эта галантная дорожная мода была совершенно неуместна на бескрайнем открытом пространстве, где не было шанса найти спасение даже под поднятым верхом коляски. Тот, кто сидел в образовавшемся кармане страдал еще сильнее того, кто сидел под палящим солнцем: второго во время движения обдувало потоками воздуха, первый же принужден был жариться в собственном соку внутри кожаной духовки. Наши путники знали эту особенность, а потому верх заблаговременно оставили опущенным. Иван придерживал рукой соломенную шляпу, чтоб ее не унесло, иногда отплевывался от занесенной в рот пыли, целыми пудами выбиваемой копытами двух резвых гнедых, несущихся галопом, и беспрестанно крутил головой во все стороны, чтобы не пропустить чего-нибудь интересного, какого-нибудь изменения, произошедшего с окрестностями за время его отсутствия.