Портрет художника

Глава 3. Невыносимая ясность утра

Утро пахло дождём и сгоревшим кофе.

Павел сидел за кухонным столом, обхватив кружку обеими руками, словно пытался согреться не столько телом, сколько мыслью, что всё ещё жив. Пальцы были сухими, чуть дрожащими. Перед ним — старый обшарпанный стол, на нём следы краски, детских карандашей и времени. Когда-то Светлана говорила, что кухня — это сердце дома. Теперь она казалась скорее его тенью.

За окном моросил мелкий петербургский дождь, промозглый и упрямый. Он будто шептал сквозь стекло: "Ты здесь, ты остался. Хочешь ты этого или нет."

В квартире стояла привычная утренняя тишина, прерываемая редкими шорохами за стеной — Лиза начинала просыпаться. Её дыхание по ночам было единственным звуком, который он хотел слышать. Не телевизор, не музыку, не собственные мысли. Только её дыхание. Ровное, живое. Она — его единственная реальность.

Он выпил глоток остывшего кофе и поморщился. Горечь въелась в язык, как и в сознание. Он не менял кофе с тех пор, как его покупала Светлана. Почти ритуал — заварить то, что пила она, словно таким образом можно удержать её в доме.

Послышались шаги. Маленькие, шаркающие.

— Папа, — Лиза стояла в дверях в пижаме с зайцами. Волосы растрёпаны, глаза прищурены.

— Привет, солнышко, — он улыбнулся, как умел.

— Мне мама снилась, — сообщила она, подходя ближе. — Мы были в парке. Она держала меня за руку. А потом сказала: «Береги папу, он грустный».

Он наклонился, обнял дочь, прижав к себе всем телом. Горло сжало. Он не позволил себе расплакаться. Он не имел на это права — не при ней.

— А мама когда вернётся? — прошептала Лиза.

Павел долго молчал.

— Она с нами. Просто... теперь по-другому, — выговорил он с усилием. — Но она всегда рядом. Вот здесь, — он положил руку ей на грудь, — и здесь, — к своему виску.

Лиза нахмурилась, как будто обдумывала это, и кивнула. Потом вдруг сказала:

— Я хочу мультики и какао.

Он засмеялся сквозь слёзы. Эта простая детская жизнь очищала его лучше любого сна.

После завтрака — торопливого, с подгоревшими тостами и каплями какао на скатерти — Павел начал собирать Лизу в садик. Она не хотела надевать колготки, возмущалась, что платье «не с птичками», и упрямо настаивала на том, чтобы взять с собой лиса в рюкзак. Павел не спорил. Ни в чём. Он просто кивал и помогал. Сейчас это казалось правильным: не бороться, а быть рядом.

Пока она чистила зубы, Павел заметил на полу упавшую заколку Светланы. Он присел, поднял её, долго вертел в пальцах. Простая — пластиковая, с трещиной на краю. Он помнил, как она смеялась, когда Лиза впервые схватила эту заколку и зацепила ей себе нос. «Наша девочка — уже модель!» — тогда сказала Светлана. Смех, вспышка, мгновение. Ушедшее.

Он спрятал заколку в карман.

Путь до сада занял пятнадцать минут. Лиза болтала без умолку, рассказывая о детях в группе, о том, как в прошлый раз «Артур пукнул в шкафу», и как воспитательница сказала: "Так бывает, но не громко, Артур." Павел смеялся, даже если не хотел. Эта простая детская жизнь, с её глупостями и светом, возвращала его на землю.

Перед входом она обняла его крепко.

— Ты придёшь за мной? — спросила с серьёзным лицом.

— Конечно.

— Не забудешь?

— Никогда, — пообещал он.

Она побежала внутрь. А он остался на крыльце, под дождём, с ощущением, будто сделал что-то важное. Пусть маленькое. Но настоящее.

Дома было пусто. В тишине вновь появился звон — глухой, невидимый, изнутри. Он сел на диван и закрыл глаза. Светлана. Всегда приходит неожиданно. В её голосе была музыка, в движениях — свет. Но теперь всё это осталось в стенах. Он не мог выбросить ни одной её вещи. Даже чашку, из которой она пила чай. Даже старую книгу с заломанным корешком.

Он слышал, как Анна отговаривает его от этого. «Паш, ты не живёшь, ты в музее ходишь». Но она не понимала. Эти предметы — единственное, что ещё дышало её дыханием.

В два часа дверь тихо открылась — Анна, с сумкой и её неотъемлемым «уставшим лицом». Старшая сестра, вечно правильная, вечно строгая. Но сегодня в её взгляде было не осуждение, а усталость и тревога.

— Привет. Принесла тебе плов и человеческий хлеб. — Она поставила сумку на кухонный стол. — И витамин D. Ты как тень.

Он пожал плечами.

— Всё как всегда, — сказал он. — Утром Лизе снилась Света. Она хочет к маме.

Анна молча разложила плов по тарелке. Потом подошла и положила руку ему на плечо.

— Ты не обязан быть железным. Но ты обязан быть живым. Ради Лизы. Ради себя.

Он промолчал.

Вечером, когда квартира вновь опустела, Павел пошёл в мастерскую. Пахло краской, пылью и чем-то родным. Он провёл пальцами по краям мольберта. Его работы — молчаливые свидетели боли. Он знал, что прячется в каждом мазке. Прежний он — ушёл вместе с ней.

Он достал новый холст. Взял карандаш. Не думая, не борясь — начал рисовать. Не Светлану. Не лицо из памяти. Он не знал, откуда пришёл этот образ — просто пальцы сами начали двигаться. Линия за линией, контур за контуром. Когда он отступил, на холсте проступили знакомые черты.

Вика.

Не фотографическая точность, нет. Но узнаваемо. Её шея, мягкая линия скул, прищур взгляда, будто всматривается в тебя сквозь лёгкую иронию. Он смотрел и не верил, что это вылилось из его руки. Не по воле, а будто само.

Он убрал карандаш, встал, вышел из мастерской и направился в ванную. Открыл кран, умываясь с остервенением, словно хотел смыть не грязь, а сомнение. Вика. Она ведь рядом. Каждый день. Она не спрашивает, не давит. Просто держит галерею — и его.

Когда он вернулся в комнату, экран телефона мигнул.

Вика: «Паша. Всё хорошо? Сегодня ты какой-то… не здесь. Если хочешь поговорить — я рядом. Всегда была.»

Он не ответил. Но смотрел на сообщение долго. А потом — на рисунок. Впервые за пять месяцев внутри не было вины. Была... тишина. И надежда.