Портрет художника

Глава 4. Галерея призраков

Галерея пахла лаком, пылью и временем. Павел стоял у входа, держа ключ в ладони, будто сомневался, стоит ли поворачивать. За стеклом виднелись знакомые силуэты картин, их немое ожидание. Он уже открыл двери для публики, но сам не чувствовал себя её хозяином. Галерея, казалось, жила своей жизнью — без него, без Светланы, без того, кем он был.

Он повернул ключ и шагнул внутрь. Стук подошв отдался гулом в пустом пространстве. Свет, пробивавшийся сквозь высокие окна, ложился на стены золотыми полосами. Воздух был прохладным, и каждое движение отзывалось эхом. Он всегда гордился этим пространством — белыми стенами, натянутыми тросами, идеально выставленным светом. Теперь же казалось, что галерея дышит по-другому — тише, как будто затаилась, подстроившись под его тишину.

Вика уже была на месте. Сидела за стойкой администратора, пролистывая что-то на планшете. Услышав шаги, подняла глаза и улыбнулась — осторожно, без давления. Улыбка её была той самой — тёплой, немного кривой, которую он всегда замечал ещё в те времена, когда Светлана казалась вечностью.

— Доброе утро, — сказала она.

— Привет, — ответил Павел, избегая взгляда.

Он прошёл мимо, словно по воде, и исчез в подсобке. Там он прислонился к стене и прикрыл глаза. Его сердце било неравномерно — не от страха, но от внутреннего напряжения. Эта галерея — его дитя, его крепость. Но сегодня она была как дом, в котором больше не живут.

Он увидел на полке чашку, из которой Света когда-то пила кофе. Обычная, белая, с трещиной на ручке. Он не выбросил её, не смог. В его мире осталось слишком мало того, что можно было бы назвать постоянным. Остальное — пыль, которая оседает на жизнь.

Когда он вышел обратно в зал, Вика уже расставляла новые каталоги. На ней было светлое платье, волосы собраны в низкий пучок. Её движения были плавными, как у человека, который знает: любое неосторожное слово может разрушить хрупкое равновесие. Её мягкость выводила Павла из равновесия, но и придавала странную форму покоя, в котором он мог дышать, не замечая, как.

— Сегодня ожидается пара клиентов. Один коллекционер из Москвы. Помнишь его — Пётр Сайкин? — сказала она, не поднимая глаз.

— Пусть смотрит. Но без комментариев от меня.

— Поняла.

Он прошёл по залу. Картины висели ровно, чётко. Почти все — её лицо. Светлана в разных состояниях, ракурсах, эмоциях. Он не мог рисовать ничего другого. Каждый мазок — как удар. Но и как дыхание. Он знал, что это нездорово. Но знал и то, что не может иначе. Снова и снова он писал её: в тени, на солнце, спящей, просыпающейся, смеющейся, с застывшей болью в глазах. И каждый раз надеялся, что, может, это — последнее.

Через час пришёл Сайкин. Высокий, лысеющий мужчина в длинном сером пальто. Окинул галерею опытным взглядом, прошёлся вдоль стен, задержался у одного холста — Светлана в движении, будто идущая сквозь дождь. Работа, которую Павел написал в первые недели после её смерти. Там, где мазки были слишком грубы, почти насильственны. Там, где глаза смотрели мимо зрителя.

— Прекрасный мазок, — сказал он. — Живая. Буквально дышит. Сколько вы хотите за неё?

— Она не продаётся, — резко отрезал Павел, подойдя ближе.

— Это же выставочная работа, верно? — удивился Сайкин. — Я предложу хорошую цену.

— Я сказал, она не продаётся.

Неловкая пауза. Вика подошла, извинилась за «недопонимание», предложила кофе. Сайкин побрел к следующему залу, тихо покачивая головой.

Когда он ушёл, Павел опустился на скамью. Вика молча поставила перед ним чашку чая. Он не поблагодарил. Только вцепился пальцами в края скамьи.

— Это не просто картины. Я понимаю, — мягко сказала она.

— Нет, ты не понимаешь, — сказал он, не поднимая глаз. — Ты не жила с человеком, которого больше нет. Не ложилась с ним спать, не слушала, как он смеётся. А теперь его лицо смотрит на тебя со стен.

— Я просто хотела помочь.

Он ничего не ответил. Её доброта раздражала и спасала одновременно. Он боялся, что если позволит себе ответить, распадётся. Прямо здесь, на этой скамье. Рассыплется, как пыль с багета старой рамы.

Позже в галерею заглянул Давид. Всё такой же: в чёрной кожанке, с двухдневной щетиной и вечно полурассеянным взглядом.

— Здорова, брат, — сказал он, хлопнув Павла по плечу.

— Давид. Ты как всегда — неожиданно.

— Я же чувствую, когда тебе хуже обычного. Это как давление перед дождём.

Они вышли на задний двор галереи, где стояла старая лавка. Давид закурил. Пахло сырой древесиной и глиной — кто-то рядом делал ремонт. Солнце садилось, оставляя мягкий розовый свет на стенах домов.

— Ты выглядишь, как будто тебя таскает грузовик каждую ночь.

— Я не сплю, — честно сказал Павел.

— И не живёшь. А ведь должен. У тебя есть дочь. Есть друзья. Есть талант.

Павел молчал. Давид выдохнул дым и посмотрел на него пристально.

— Знаешь, я однажды прочёл, что горе — это любовь, у которой нет выхода. Может, тебе стоит дать ей выход?

— Как?

— Не знаю. Может, начать говорить. Или писать. Или позволить кому-то быть рядом.

Вечером, когда галерея опустела, Павел остался один. Он прошёлся между залами, выключая свет. Потом вернулся в кабинет, сел за стол. Взял лист бумаги. Пальцы дрожали, но он начал писать.

Света,

Сегодня мне снилась ты. Мы шли по пустому городу, держась за руки. Ты смеялась, как раньше, а потом сказала: «Ты всё ещё там, где я тебя оставила». Я проснулся — и понял, что ты права.

Я пытаюсь. Правда. Но здесь темно без тебя. Всё внутри будто затоплено.

Вика заботится обо мне. По-своему. И Лиза... она — всё, что осталось от света. Но я сам стал тенью.

Я не хочу, чтобы Лиза росла с тенью.

Он остановился. Бумага дрожала в руках. Потом он медленно сложил письмо и спрятал его в ящик. Он не был готов отпустить. Пока — нет.

А галерея жила. Внутри неё, среди картин, шагов и памяти, начинал звучать шёпот чего-то нового. Но Павел ещё не слышал его. Пока — нет.