Портрет художника

Глава 7: Лёд и пламя

С каждым днём Павел продолжал возвращаться к жизни. Он не мог забыть Светлану, и, возможно, никогда не сможет. Но он начал понимать, что жизнь всё ещё продолжается, что в ней есть место для радости и боли одновременно.

Вика, которая всё это время поддерживала его, заметила, что что-то изменилось. Она знала, что у Павла были свои сложности, но теперь она видела в его глазах то, чего не было раньше — желание бороться.

Вика однажды заглянула к нему в мастерскую и увидела, как он работает, поглощённый своими картинами.

— Ты что-то изменил, — сказала она, стоя в дверях. — Ты больше не скрываешься.

Павел отложил кисть и посмотрел на неё.

— Я не могу забыть её, Вика. Но я могу жить.

Это было его признание. Признание того, что он готов двигаться вперёд, несмотря на страх и боль.

— Я не могу забыть её, Вика. Но я могу жить, — повторил он, словно самому себе, и замолчал.

Вика не торопилась отвечать. В её взгляде не было жалости — только понимание. Она подошла ближе, заглянула в холст: на нём были очертания фигуры, почти эфемерной, едва уловимой — женский силуэт, уходящий в туман.

— Ты пишешь её? — спросила тихо.

— Нет, — Павел покачал головой. — Пишу, как её отпускаю. Пытаюсь, по крайней мере.

Она уселась на край широкого подоконника, скрестив ноги. За окном моросил дождь, но весна уже подступала — капли не были ледяными, воздух не был злобным. Петербург снова дышал.

— Знаешь, — сказала Вика после паузы, — ты не обязан всё делать один.

Павел опустился на табурет, уставившись в пол.

— А кто будет со мной в этой пустоте?

— Я, например, — сказала просто.

Он поднял на неё глаза. Долго смотрел. Молчал.

— Пошли прогуляемся, — неожиданно предложила она, вставая. — Здесь душно.

Он удивился — и себе, и ей. Но согласился.

Они вышли на улицу, под серое небо, под зябкий весенний дождь. Она раскрыла зонт, он не стал прятаться — просто шёл рядом. Тротуары были пусты, шум машин казался отдалённым, почти нереальным. Они шли медленно, никуда не спеша. Павел почувствовал, что впервые за долгое время может просто идти и не думать о том, что будет дальше.

— Знаешь, когда я устроилась к тебе, я думала, что просто буду следить за расписанием выставок, документами и кофе для гостей, — сказала Вика, глядя вперёд. — А потом начала замечать, как ты меняешься. Как ты гаснешь. И это было страшно.

— Мне было не до выставок. Ни до чего, если честно, — сказал он.

— Я знаю, — мягко сказала она. — Но, Паша, ты не можешь всё время жить как будто в ожидании возвращения того, чего уже нет.

Он остановился. Вика тоже.

— Ты думаешь, я не понимаю? — спросил он с горечью. — Думаешь, я не знаю, что всё кончено? Я понимаю. Но в какие-то ночи я слышу её голос. Вижу, как она смеётся. Вижу Лизу в её движениях, в интонациях… Это невозможно отпустить. Это… как разрез, который снова и снова рвётся.

— Я не прошу тебя отпустить. Я прошу тебя научиться с этим жить. Мы же не стираем своих мёртвых. Мы просто перестаём позволять им управлять нами, — ответила Вика. — Ты же не хочешь, чтобы Лиза росла рядом с призраком.

Павел кивнул. Он не мог спорить.

Они дошли до набережной. Волны лениво бились о гранит, в воздухе пахло водой и мокрым камнем. Павел глубоко вдохнул и вдруг проговорил:

— Я боюсь, что если отпущу её, то предам. Как будто вычеркну.

Вика обернулась. Она стояла очень близко, и в её взгляде было столько тепла, что Павел впервые за долгое время почувствовал, что больше не мёрзнет внутри.

— Любовь — не предательство, Паша. То, что ты дышишь — это не предательство. То, что ты говоришь со мной — не предательство. Это жизнь. А Светлана… Она осталась в тебе. Но она бы не хотела, чтобы ты стал её тенью.

Он кивнул, и ком в горле, державший его все эти месяцы, словно сдвинулся. Не исчез, нет. Но стало чуть легче.

Они ещё долго стояли у воды, не говоря ни слова. Иногда лучшее, что можно сказать — это тишина рядом с тем, кто умеет слышать даже молчание.

В тот вечер Павел не пил. Он вернулся домой, обнял спящую Лизу и впервые за долгое время почувствовал, как внутри него не только боль, но и слабый, почти неуловимый пульс — жизни, новой и пугающей, но всё-таки жизни.