Портрет художника

Глава 8. Пыль, свет и ребёнок в галерее

Павел проснулся от тишины. Дом дышал утренним полусветом: мягким, неярким, как будто сам день сомневался, стоит ли ему начинаться. За окном сквозь шторы просачивался петербургский март — влажный, холодный, серый, но не враждебный. Просто усталый.

Он встал медленно. К телу по-прежнему липла привычная вялость, но внутри была едва ощутимая, едва заметная пустота, не наполненная болью. Будто тот бесконечный колодец, в который он падал с осени, наконец достиг дна. Не ровной земли, нет — просто точки, от которой можно оттолкнуться.

В детской Лиза ещё спала, свернувшись калачиком. Она посапывала и иногда шевелила пальцами, будто ловила сны руками. Павел сел рядом, посмотрел на неё. Пухлые щёки, длинные ресницы, губы, чуть приоткрытые. Светлана часто говорила, что Лиза — его копия. Но теперь, когда её не стало, он всё чаще находил в дочери её — её лоб, изгиб бровей, смешной привычный жест рукой, когда она сердится.

Он коснулся локона на лбу дочери, погладил. Вдохнул её тёплый, сладковатый запах.

— Сегодня мы пойдём в галерею, — тихо сказал он. — Хочешь?

Лиза не ответила. Но когда они через час завтракали, она вдруг спросила:

— А мама там будет?

Павел почувствовал, как внутри что-то кольнуло, как будто сердце снова напомнило, что ещё не совсем цело.

— Нет, солнышко. Но… её картины — да. Я тебе покажу.

Галерея встретила их запахом краски, пыли и тишины. Пространство будто ещё не проснулось после зимнего оцепенения — стены молчали, картины смотрели в пустоту. Павел выключил сигнализацию, открыл жалюзи. Свет, пусть и тусклый, заполнил залы.

Лиза с интересом вошла внутрь, словно впервые увидела всё это — белые стены, картины в деревянных рамах, стеклянные витрины, приглушённый блеск глянцевого пола.

— А это кто? — Она подошла к портрету молодой женщины в синем пальто и белом шарфе. — Она красивая.

— Это мама, — просто сказал Павел.

Лиза кивнула, не удивившись. Она словно знала.

— Почему ты её рисуешь?

Павел сел на скамью напротив картины, прижал ладони к коленям.

— Потому что скучаю. И потому что иначе не умею.

— Я тоже скучаю, — сказала Лиза. — Но мне снится, как она смеётся. Это значит, она не сердится?

— Нет, не сердится, — прошептал он.

Лиза обернулась, улыбнулась. Её глаза светились каким-то детским принятием. В нём не было драмы. В нём была жизнь. Такая, какая она есть.

Позже, когда Лиза играла у стойки администратора, в галерею зашла Вика. Без предупреждения. Как будто просто мимо шла.

— Ух ты, маленькая Ольховская, — сказала она, присев рядом с Лизой. — Не узнаю, вы теперь вдвоём?

— Мы пришли показать маму, — сказала Лиза с серьёзным лицом. — Она на картине.

Вика посмотрела на Павла, и он увидел, что её глаза чуть затуманились. Но она не заплакала.

— Это правильно, — сказала она. — Хорошо, что ты показал.

Павел пригласил её на кофе — они втроём уселись в небольшом служебном уголке, где стоял старый, но исправный автомат. Разговор шёл неторопливо. О погоде, о том, что Вика начала учиться живописи по вечерам, «для себя», о новом выставочном сезоне, который можно было бы запустить в апреле.

— А что, если сделать выставку только из портретов? — предложила она. — Тех, которые ты прятал в хранилище. Их никто не видел. Это будет… личная история. И твоя, и Светланы.

Павел замер.

— Это слишком открыто. Я не уверен, что готов.

— Подумай, — мягко сказала Вика. — Иногда нужно сказать то, что молчал долго.

Вечером он встретился с Анной и Давидом в кафе на Петроградке. Старое место, где ещё в студенчестве они прятались от зим, обсуждали фильмы и мечты. Павел опоздал на двадцать минут — дорога тянулась, как вязкая река, и он не спешил. Не был уверен, что хочет говорить. Но всё же пришёл.

Анна уже сидела у окна с чаем. Давид ел пирог и кивал в такт музыке. Они встретили его молча, тёпло. Словно всё понятно без слов.

— Мы рады, что ты позвал, — сказал Давид. — Это уже шаг.

Павел вздохнул, снял куртку, сел. Он впервые за долгое время не чувствовал себя чужим в компании.

— Я сегодня привёл Лизу в галерею, — начал он. — Показал ей Светлану. На картинах. Она не испугалась. Наоборот… как будто поняла.

— Дети всегда чувствуют, — сказала Анна. — Особенно такие, как Лиза. Ей нужна ты. Живой ты.

— Я не знаю, как быть живым, — глухо ответил Павел. — Всё внутри будто стеклянное. Не бьётся, не звучит.

— Оно и не должно звучать каждый день, — сказал Давид. — Главное, что ты не закрылся. Что начал. Это уже движение.

Анна подлила ему чаю. Он согревал руки, как в том сне, где всё кажется зыбким, но тепло — настоящее.

— Вика предложила выставку. Только Светлана. Только портреты. Не знаю, смогу ли.

— А хочешь? — спросила Анна.

Он подумал. Долго. Смотрел в чай, как в зеркало.

— Да. Хочу.

И впервые за много месяцев, это «да» не было болезнью. Оно было решением.

Когда они вернулись домой, Лиза уже спала. Павел положил её в кровать, поправил одеяло и задержался в детской. Он смотрел на неё долго. Её дыхание было спокойным, лицо безмятежным.

— Всё получится, малышка, — прошептал он.

А потом вернулся в мастерскую. И сел за чистый холст.

На этот раз он не рисовал Светлану. Он рисовал Лизу — как она сидит у картины, светлая, настоящая, крепкая. Новая глава его жизни начиналась прямо здесь, в этой мастерской, среди запаха красок и растворённой в памяти любви.