Портрет художника

Глава 10. Сломанные рамки

Утро было прохладным, петербургским до скрипа в стеклах и сквозняков под дверями, но внутри галереи было светло и тревожно.

Павел стоял перед новой экспозицией. Серия портретов — одни крупные, масляные, насыщенные и живые, другие — почти графические, сдержанные, будто не договорённые. И во всех угадывались черты Светланы: контур шеи, изгиб ресниц, уголок губ. Даже там, где лицо было абстрактным, оно всё равно было ею. Как будто Света существовала уже не в плоти, а в мазках.

— Это будет мощно, — тихо сказала Вика, подходя ближе. — Слишком мощно. Ты уверен, что готов к такому открытию?

— Нет, — признался он. — Но если не сейчас, то никогда.

Вика кивнула. Она знала — спорить бессмысленно. Павел шёл к этой выставке, как к исповеди. И именно Вика помогла ему собрать всё: оформляла приглашения, сверяла каталоги, таскала рамы по лестницам. Иногда молча. Иногда споря. Иногда — просто сидя рядом, пока он молча писал очередной портрет.

— Я зачитаю её письмо, — добавил он вдруг. — Светино.

Вика застыла.

— На открытии?

— Да.

Она долго смотрела на него, потом мягко ответила:

— Тогда тебе нужна будет тишина. Такая, где слышно, как люди дышат. Я это устрою.

Тем временем в галерею заглянул Давид — как всегда в пальто, которое казалось вечным, и с холщовой сумкой через плечо.

— У тебя тут прямо атмосфера, — заметил он, обводя взглядом ряды картин. — Почти как в синагоге. Священный трепет.

— И ты туда же, — усмехнулся Павел. — Может, мне свечи поставить?

— Можно и кадильницу.

Они рассмеялись. Потом Давид достал из сумки небольшую фотографию — старую, выцветшую.

— Нашёл у себя. Помнишь это?

Павел взял снимок. На нём — они втроём: он, Давид и Света. Университетская скамейка, тёплая осень, кофе в бумажных стаканах, лица — ещё наивные, ясные, немного потерянные.

— Я забыл, как мы выглядели… счастливыми, — прошептал Павел.

— Мы и были. Просто не знали об этом.

— Думаешь, у нас тогда всё было впереди?

— Не знаю. Но кое-что точно осталось позади. А ты… ты сохранил это лучше, чем кто-либо. Даже если не хотел.

Павел сжал снимок.

— Ты придёшь на открытие?

— Конечно. Я должен слышать, как ты зачитываешь письмо. И Света тоже.

Они ушли поздно. Вика выключила свет, пожелала спокойной ночи и закрыла за собой дверь. Павел остался один. Впервые за много недель.

Он прошёлся между картинами. Молчание галереи звенело в ушах. В какой-то момент ему показалось, что он не один. Что кто-то наблюдает из теней, из-под рам. Он сел на скамью посреди зала. Достал письмо. Прочёл его снова. Медленно. Вслух.

На втором абзаце дыхание сбилось. Он почувствовал, как холод накатывает изнутри — не как температура, а как волна. Паника. Она пришла неожиданно, как нож в бок. Руки сжались в кулаки. Сердце застучало, как молот. В голове — шум. Мир сузился до точки. Он встал, пошатнулся. Задышал часто, будто через трубочку.

— Нет, нет, нет… — прошептал он, хватаясь за стену.

Но паника не отступала. Ему казалось, что он утонет в этом зале. Что картины сдвинутся с мест, навалятся на него. Что Света сейчас выйдет из темноты и скажет: «Ты не успел. Ты опоздал».

Он закрыл глаза. Пытался найти опору внутри. Голос. Образ. Что-то, что вытянет его на свет.

И вдруг… он услышал. Сначала глухо. Потом яснее. Светин смех. Не с экрана. Не с записи. Из памяти. Из той, глубинной, где всё ещё жили звуки. Он вспомнил, как она смеялась, читая абсурдные стихи. Как подшучивала над ним, когда он проливал чай на рубашку. Как хохотала, увидев его в халате отца.

Этот смех разрезал темноту. Вернул воздух. Он задышал. Встал. Прошёл к входной двери. Открыл её. На улице было предутреннее серое. Но уже не тьма.

Он вышел на крыльцо. Посмотрел на пустую улицу. Закурил. И впервые за долгое время не спрятался в себя.

Выставка состоится. Он будет стоять перед людьми. И говорить. Для неё. Ради себя. Ради дочери. Ради всех, кто когда-то любил и боялся это сказать.

Галерея дышала светом. В каждом мазке — боль и жизнь. И он был готов поделиться ими.

Он больше не прятал Свету. Он показывал её миру.

И — себя тоже.