Портрет обнаженной женщины

Пролог

— Да, Рафаэль, да! — оглушительные стоны женщины за стеной пронзили мертвую тишину тёмной спальни, освещённой холодными жемчужными бликами полной луны.

Изабелла растерянно открыла глаза, не понимая, что выдернуло её из объятий темноволосого голубоглазого красавца, который во сне страстно прижимал её к горячему торсу и в ритме танца сжимал пышные ягодицы. Его губы уже склонялись к поцелую, но стоны за стеной развеяли этот образ, словно ветер уносит пепел потрескивающего костра в призрачную даль.

Она вздрогнула и приподнялась на кровати, глаза блуждали по тёмной комнате в поисках источника звука. Но вокруг царила лишь пустота, а лунный свет танцевал на стенах.

Изабелла вспомнила, как два часа пыталась уснуть, ворочалась в холодной постели, отчаянно прогоняя навязчивые тревоги. Только когда тело начало расслабляться и сладкая дрема окутала сознание, внезапные стоны проникли сквозь стену, мгновенно разбудив её.

Резко включив лампу на прикроватном столике, она затаила дыхание, настороженно прислушиваясь к каждому шороху, будто боясь пропустить что-то важное в этой ночной тишине.

— Да, да! Рафаэль! О боже! — голос за стеной звучал громко и пронзительно.

Потом послышались короткие, резкие стоны: «А! А! А!» — каждый звук словно прокол в тишине.

И одновременно — стук, ритмичный и настойчивый: «тук-тук-тук», будто соседи забивали гвоздь, не останавливаясь ни на секунду.

— О, Рафаэль! Я сейчас кончу! — женщина вскрикнула, и Изабелла вздрогнула, словно звук прошёл сквозь тело.

Девушка медленно повернула голову к стене. Почти бесшумно встала на колени, ладони уперла в холодную, шероховатую деревянную спинку кровати и осторожно приложила ухо к поверхности.

Время будто застыло. Изабелла затаила дыхание, едва касаясь воздуха, боясь, что малейший шорох выдаст её тайное присутствие.

В голове крутилась навязчивая мысль: стоит пошевелиться, и соседи услышат, подумают, что она извращенка, подслушивающая за стеной.

Женщина стонала громко и пронзительно, словно неопытная актриса, впервые позирующая перед камерой, которая старалась произвести впечатление на зрителей душе трепещущими криками из-за отсутствия артистического опыта.

Изабелла приложила ухо к холодной стене и вслушивалась в эти звуки. В ней пробудились давно забытые, еле уловимые ощущения, которые с каждым мгновением становились всё сильнее.

Вдруг грудь и живот предательски напряглись, словно внутри зажегся невидимый огонь. В глубине, в самой нижней точке, вспыхнул горячий шар. Он медленно растекался по венам, наполняя тело теплом и едва сдерживаемым трепетом.

Неужели эти стоны за стеной разжигали в Изабелле тайное, пылающее возбуждение?

Девушка начала глубоко дышать, медленно приоткрыла рот и облизала губы, словно пробуя на вкус запретный плод. Тело заныло, будто молило о ласке сильных мужских рук — этих прикосновений, что способны разжечь пламя внутри и превратить каждый вздох в пульсирующую волну желания. Ей хотелось раствориться в экстазе, позволить себе забыть обо всём.

Кожа жадно мечтала о прикосновениях горячих пальцев, словно летний цветок, жаждущий утренней росы в самый знойный день, нежной, освежающей и живительной.

Изабелла закрыла глаза и провела тонкими пальцами по шее, набухшей груди и животу, чувствуя, как по бледной коже пробегают мурашки страсти. В воображении всплывали жадные губы, что нежно касались её тела, и сильные руки, ласкающие с такой силой, что сердце начинало биться быстрее, а дыхание сбивалось в сладком трепете.

Она неосознанно запустила пальцы в тонкое кружевное бельё, которое уже слегка намокло от волнения. И вдруг в голове раздался резкий голос, словно строгий надзиратель:

«Что ты делаешь? Ты же не извращенка!»

Изабелла внезапно отдернула руку, как будто стараясь вырваться из плена собственных желаний. Она пыталась отогнать это возбуждение, словно незваного гостя с искушающими, но опасными дарами. И всё же эти подарки казались ей одновременно манящими и запретными, словно невидимая преграда удерживала её, не давая свободно раствориться в страсти.

Возможно, ей мешало стеснение, тихий голос внутри, который шептал, что непристойно подслушивать, как соседи занимаются любовью, и испытывать похоть. Он твердил, что нельзя ощущать сладострастие, слушая их вздохи и стоны — этот запретный плод, сладость которого обжигает и манит одновременно.

Может, это была боязнь быть пойманной за тайным занятием, словно она сама становилась героиней запретной драмы?

Скорее всего, ей мешало не стыд и не страх — а прошлое, холодное и пустое, словно комната без света и звука. Оргазм для Изабеллы был едва ли не мифом, легендой, которую шепчут лишь втайне, словно запретную сказку. Для неё он казался рекламным трюком — иллюзией, придуманной, чтобы продавать игрушки для взрослых и откровенные эротические фильмы, обещающие рай, которого на самом деле не существует.

Её тело было чистым холстом, нераскрашенным шедевром, ждущим кисти умелого художника — того, чьи мазки наполнены нежностью и страстью, создавая картину истинного блаженства, пронизанного любовью и огнём.

Разум тихо шептал взять себя в руки, но тело предательски требовало продолжения. Она хотела быть за стеной и издавать распутные стоны.

Изабелла даже не подозревала, что спальня соседней квартиры находилась всего за толщей кирпичной стены. Интересно, сколько сантиметров обожженной красной глины разделяло их? Двадцать? Тридцать? Казалось, эта невидимая преграда была тоньше, чем её собственное самообладание.

Стоны продолжали нарастать, словно волны горячего прибоя, и с каждым звуком Изабелле становилось всё жарче, будто она сама оказалась в раскаленной сауне.

Щёки пылали, кровь стремительно приливала к лицу, тело наполнилось приятной дрожью. В животе крепчал узел возбуждения, растущий и сжимающийся, как живое существо. Она чувствовала, как набухали соски, как промежность становилась все важнее, словно сама природа подыгрывала её желанию.