После измен. Рот закрой и будь мудрой женщиной

Глава 3. Ты переигрываешь

Мужчины другие.

Они не любят женские крики, слезы и обвинения. Особенно их раздражают истерики от нелюбимых женщин, с которым сердце часто не бьется и с которыми не хочется быть ласковым и эмпатичным.

Мужчины с женщинами, которых они не любят, жестоки, и визги с оскорблениями не вызывают в их душах вину или сожалений.

Я все это понимаю, но я у меня нет власти над моими эмоциями, которые вырываются криками.

— Да как ты смеешь?! — кидаюсь за Демьяном. — Ты тут не останешься! Проваливай!

Я нагоняю Демьяна в гостиной.

Я хватаю с комода милую фарфоровую статуэтку балерины, что привезла из Италии в прошлом года, и швыряю в голову Демьяна.

Стоила диких денег, но муж-то у меня щедрый и купил ее без лишних вопросов и возмущений.

Жену же стоит радовать.

Теперь фарфоровая статуэтка летит в его голову, но я промахиваюсь. Балерина пролетает в сантиметре от виска Демьяна, который медленно, как в замедленной съемке, оглядывается на меня.

Статуэтка балерины летит по дуге вниз.

Глаза Демьяна вспыхивают яростью.

Он не имеет никакого морального права на любовницу.

Не сейчас.

Не после стольких лет брака.

Не после того, как наши дети выросли и выпорхнули из гнезда, а я потерялась в новой жизни без детских капризов, смеха, споров и криков.

Это несправедливо.

Это слишком жестоко.

— Ты ополоумела?!

Фарфоровая статуэтка приземляется на пол и раскалывается на мелкие части.

— Я ополоумела?! Я?! — мой крик переходит в рев раненого зверя. — Я?!

— Успокойся!

— Я не буду успокаиваться!

Пять минут назад я не могла даже сделать вдох от шока, а сейчас фурией скидываю на пол статуэтки, шкатулки, лампы, тарелки и кричу.

Кричу Демьяну, что он подонок и что так нельзя.

Я лечу на него с кочергой, которую выдергиваю из стойки у камина.

Гинеколог меня предупредил, что могут быть вспышки агрессии, поэтому стоит подумать о ромашковом чае.

Замахиваюсь, но Демьян уклоняется, а после он перехватывает мое запястье, сдавливает и ловко проворачивает.

Я роняю кочергу, которую он отпинывает в сторону.

— Пусти!

Демьян меня отпускает, и я оседаю на пол к его ногам, накрыв лицо руками.

Некоторые из женщин любит говорить, что надо быть сильной и невозмутимой, когда узнаешь об изменах мужа.

Красивые слова, но с реальностью они имеют мало общего.

Разве мы можем требовать у человека, которому переломали ногу в нескольких местах, не кричать и не плакать от боли?

Нет, не можем.

А мне переломали душу.

И мне кажется, что физическую боль я бы перенесла легче. Внутри — пусто, но из этой пустоты медленно тянут кишки. Сантиметр за сантиметром.

Я задыхаюсь.

Это подобно смерти. Мучительной смерти, в которой отрезают по маленькому кусочку плоти изнутри.

— Встань, господи…

Демьян со вздохом поднимает меня на ноги за подмышки, а у меня вспыхивает яркое воспоминание, как картинка от проектора на белой стене.

Демьян несет меня на руках. Я — в белом платье, которое мне сшила мама, а он — в костюме из недорогого проката.

— Я люблю тебя, — говорю я молодому Демьяну из прошлого, а после взъерошиваю его волосы.

Он мстит мне поцелуем под восторженные возгласы наших друзей и родителей. Слышу детские голоса:

— Тили-тили тесто, Жених и невеста!

Какие мы молодые.

Какие мы счастливые.

Какие мы влюбленные.

Видение исчезает, и я в ужасе смотрю в лицо Демьяна и не узнаю его. Я вижу разъяренного мужика, который шумно выдыхает через нос.

Его ноздри вздрагивают.

Глаза — огоньки.

— Тебе надо успокоится, — цедит он мне в лицо.

После он усаживает меня на диван. Я хочу встать, но Демьян давит мне на плечи и сжимает их до боли.

— Уходи…

Агрессия так же резко оставляет меня, как и накинулась. Демьян это понимает и медленно отступает к креслу.

Подхватывает с пола кочергу, на которую я кидаю отчаянный взгляд.

Кто придумывает все эти истории о том, что жена бьет мужа скалкой и сковородой? Что за глупые фантазии?

Демьян усаживается в кресло и кладет кочергу на колени. Вздыхает и медленно моргает:

— Соглашусь. Было глупо верить, что этот вечер будет тихим и спокойным.

Переводит взгляд на осколки фарфора на дубовом паркете:

— А это статуэтке было почти двести лет.

— А нашему браку почти двадцать пять, — тихо отзываюсь, и меня пробирает ознобом, будто в комнату влетел зимний сквозняк.

Мне холодно. Так холодно, что изнутри поднимается сильная дрожь.

— Да, двадцать пять лет, — откидывается назад, придерживая кочергу на коленях. — Время так быстро летит.

— Если не ты уйдешь, то я уйду.

— Куда? — вскидывает насмешливо бровь. — По классике, к маме?

— Это развод, — меня трясет еще сильнее. — Начхать, с кем ты снюхался, это не мое дело… какой же ты мерзавец… как ты мог… я тебе лучшие годы отдала… молодость…

Да разве мужчина поймет женщину в ее тоске о прожитых годах, которые теперь ничего не стоят?

Дрожь нарастает, а затем резко уходит в волну слабости и жара.

— Ты сама от своих истерик не устала? — цыкает Демьян.

Под очередной волной жара я валюсь на подушки и прикрываю глаза. Меня сверху будто придавливает бетонной плитой.

— Дина? — слышу голос Демьяна сквозь гул в ушах. — Ты переигрываешь, милая. Это уже начинает раздражать.