После измен. Рот закрой и будь мудрой женщиной

Глава 15. Это не обсуждается

— Оставлю вас, — Мама встает, подхватывает миску с водой и тряпкой и спешно ретируется.

Демьян плотно закрывает за ней дверь и шагает к креслу, в которое он опускается медленно и царственно.

— Здравствуйте, Дина, — Игорь вежливо и сдержанно улыбается мне. Откладывает стопку моих анализов на журнальный столик и садится рядом на диван. — расскажете?

Игорю — сорок лет. Полноватый мужчина с глубокими залысинами и носом картошкой. С нами он около десяти лет. Приятный в общении, очень корректный и говорит всегда тихо без резких скачков до крика или шепота.

— А по мне не видно? — ехидничаю я в попытке спрятать свой страх.

— Давайте я осмотрю ваш синяк и рану на затылке, — придвигается ближе и тянет руки к моей голове. — Сознание у вас чистое и не спутанное, — вновь улыбается, — соглашусь, вряд ли сотрясение.

Демьян внимательно и цепко наблюдает за ним. В какой-то момент он переводит на меня взгляд, и меня будто в холодную прорубь окунает этот взор. Это не глаза, это льдинки.

Я готова расплакаться в любой момент. И не от боли, которая растекается мягкими пальцами Игоря, а от несправедливости.

— Хорошо, это просто синяк, — подытоживает Игорь и начинает аккуратно разматывать бинт с моей многострадальной головы. — Потерпите, Дина.

А я не могу взгляда отвести от Демьяна, который тоже продолжает смотреть на меня, небрежно вскинув бровь.

Я с синяком в окровавленном мятом платье, а он — без царапинки и в дорогом костюме и идеально выглаженной рубашке.

Вот тебе и иллюстрация многолетнего брака, после которого женщина выглядит побитой собакой, а муж — царь, пышущий тестостероном и энергией.

— Так, — Игорь откладывает бинт и встает. — Дина, повернитесь ко мне спиной.

Я выполняю его тихую просьбу.

Когда я отворачиваюсь, то закусываю губы и крепко зажмуриваюсь, из последних сил сдерживая в себе слезы.

— Ей швы наложили, — говорит Демьян, и в его голосе не слышу обеспокоенности или жалости.

— Да, вижу… И швы хорошие, — Игорь вздыхает. — Аккуратные. Я думаю. что повязку можно снять. Могу обработать чуть позже

Игорь отсаживается от меня в свободное кресло и подхватывает анализы, а у меня сердце куда-то вниз живота падает и запутывается в кишках.

— Я посмотрел ваши анализы, Дина, — Игорь вновь пробегает глазами по каждому из листков и поднимает на меня взгляд, — у вас сильный гормональный дисбаланс.

Я не отвечаю. Я уже в курсе того, что мои гормоны решили мне устроить веселую жизнь с обмороками, истериками, болями в суставах.

— И нет, причина не в беременности, — Игорь хмурится. — Срок маленький, но впоследствии она усугубит ситуацию. Я, конечно, хотел бы сказать, что беременность все исправит, но это не так. И вам сорок пять.

Я продолжаю молчать, пусть мне и хочется ответить Игорю грубо и зло. Я все это также знаю и понимаю.

Демьян тоже ничего не говорит. Игоря не перебивает, лишь поглаживает пальцами подлокотник.

Плохой знак. Очень плохой. Когда Демьяна ждет взрыв или жесткие решения, которые для остальных не принесут радости и восторга, он не рычит и не кричит. Он замолкает и вот так поглаживает пальцами подлокотник.

В прошлый раз после такого молчания в кресле он закрыл один из крупных филиалов компании, уволил людей и разорвал несколько многолетних контрактов. Многие бы на его месте не смогли бы так поступить, потому что это серьезный удар по репутации, по доходу, но Демьян поступил. Без сомнений и сожалений, потому что увидел, что филиал может стать убыточным.

Я помню, как ему звонили и уговаривали подумать, а не рубить сплеча, но он был тверд и решителен.

— Беременность будет тяжелой, Дина, — Игорь отвлекает меня от нехороших мыслей. — и есть другие риски поздней беременности… Вы оба немолодые родители, — кидает напряженный взгляд на Демьяна, ожидая, что тот его накажет за правду. Вновь смотрит на меня. Тяжело сглатывает, — решение принимать вам, но я не могу сказать, что все будет легко и безоблачно. Много рисков и очень серьезных, Дина. Я бы рекомендовал прервать беременность.

— Она родит, — твердо и тихо отвечает Демьян, и меня накрывает ледяной волной отчаяния перед его мрачной отстраненностью. — Это не обсуждается.