После измены. Мы больше не твои

Глава 1

– Как ты вообще умудрилась от Царева забеременеть? Он же неприступный, как не знаю кто, всех постоянно отшивал. Женатик до мозга костей, с принципами. – звучит от процедурной медсестры, стоящей у раковины.

Я замираю в узкой кабинке служебного туалета, боясь даже выдохнуть.

Пальцы впиваются в холодный пластик перегородки так сильно, что костяшки белеют.

В горле встает сухой, колючий ком, а сердце, кажется, на мгновение просто перестает биться.

Она только что назвала фамилию моего мужа. А голос, что ей тут же отвечает... я узнаю его из тысячи.

Аня, медсестра из отделения Максима.

Та самая, которая всегда так услужливо улыбалась мне при каждой встрече в коридорах нашей больницы.

Слышу, как она самодовольно усмехается, докрашивая губы.

Вглядываюсь через щель туалетной двери и вижу, как скользит помада по ее пухлым губам.

– Как-как. У него ж жена на сохранении постоянно лежит. Любой здоровый мужик за почти год без бабы на стену полезет. А я то в платье в облипочку приду, прежде чем переодеться, то в конце смены, перед тем как уйти, зайду у него что-нибудь спросить и нагнусь перед ним так, что белье видно, то вообще трусики забуду надеть перед этим. И когда у него уже чуть не пар из ушей валил, я его и взяла тепленького.

– Ну ты ушлая баба, Анька, – восхищается собеседница, – Прямо охоту устроила.

– Ну я что, дура, чтобы такой шанс упускать? Царев нейрохирург, у него большое будущее.

Мир вокруг меня начинает медленно вращаться.

Не могу поверить, что они говорят о моем муже. О моем надежном, верном Максе, который еще вчера вечером волновался о моем состоянии и приносил вкусняшки...

Мы ждали этого ребенка три года. Три года бесконечных обследований, надежд и страхов. И вот сейчас, на седьмом месяце, когда я буквально сражаюсь за каждый дополнительный день жизни нашей дочери, я слышу вот это.

Аня прячет помаду в футляр, звонкий щелчок бьет по моим натянутым нервам. Она разворачивается к подруге, и я прям вижу, как она лучится удовольствием от своей победы.

– Знаешь, как у нас первый раз случился?

– Как? – собеседница вся подбирается, ожидая пикантных подробностей.

Я же проклинаю момент, когда поняла, что не дотерплю до палаты после процедур и решила войти в ближайший туалет, оказавшихся служебным.

Подумала еще, ладно, я же один из врачей в больнице, хоть и на сохранении сейчас. Один раз можно.

И теперь слышу то, что заставляет сердце болезненно сжаться.

– Он меня полуголой застал в ординаторской. Я якобы лифчик решила поправить, задрав хирургичку, знала, что он туда идет, доводила его уже несколько дней специально. Он только увидел, так сразу и схватил меня, за глотку и к стенке!

– Ох! – ахает вторая.

– Развернул жестко, одежду вниз содрал, я даже пикнуть не успела. Я ему все – ах, что вы делаете? А он как рыкнет, у меня аж мокро все стало. Ему еще и в процессе женушка позвонила. Та еще клушка. – Аня смеется.

Зажимаю рот ладонью, чтобы не закричать. В глазах темнеет. Тот вечер... я помню его до секунды.

У меня начались сильные тренировочные схватки, я жутко испугалась и набрала его номер.

Макс ответил не сразу, голос был хриплым, прерывистым. Сказал, что работает, что перезвонит позже.

– Он трубку взял, остановился. "Да, дорогая" говорит, – передразнивает Аня наш разговор, и этот издевательский тон режет меня по живому, – Ну я как давай там вся сжиматься, двигаться потихоньку. Царев чуть не хрипит, аж искры из глаз – ну оголодал мужик, сама понимаешь. И слышу в трубке как Наташка бормочет: "Ой, тебе нехорошо?".

– А он, он что? – пока я едва не умираю от услышанного в кабинке, собеседница любовницы моего мужа чуть ли ногти не кусает, с замиранием сердца слушая.

– Сказал, что голова болит! – давится смехом Анька, – Ну, потом еще сказал типа "я тебе перезвоню, дорогая". Отключился и как с цепи сорвался. Волосы мои на кулак как намотал, дернул, веришь-нет, я даже пикнуть боялась, зверь, а не мужик! Так выдрал, что я потом весь день на ватных ногах ходила.

Смех этих женщин заполняет пространство туалета, отражаясь от кафельных стен. Он кажется мне ядовитым змеиным шипением.

Мой живот становится каменным, болезненным. Дочка внутри делает резкий толчок, словно чувствует мое состояние.

"Голова болит", – пульсирует в мозгу.

Муж врал мне, находясь внутри другой женщины.

Врал, пока я плакала от страха в больничной палате, поглаживая живот и молясь, чтобы с нашим ребенком все было хорошо.

Слышу шаги. Хлопает дверь. Они ушли. Наконец-то ушли.

Я пытаюсь толкнуть дверцу кабинки, но руки не слушаются. Они становятся ватными, чужими.

Кое-как выбираюсь к раковинам, опираясь на стену.

Нужно выйти. Нужно дойти до поста, позвать врача.

Воздуха катастрофически не хватает. Стены коридора, когда я наконец выбираюсь из туалета, начинают плыть и сужаться.

Делаю шаг, другой. Пол под ногами становится мягким, как болотная жижа.

Внизу живота разливается резкая, режущая боль, от которой темнеет в глазах. Я пытаюсь ухватиться за дверной косяк у самого выхода, но пальцы бессильно соскальзывают.

Звуки больничного коридора – далекие шаги, чьи-то разговоры – сливаются в единый гул. Свет ламп ослепляет, превращаясь в одно сплошное белое пятно. Я чувствую, как колени подгибаются.

В этот момент дверь туалета снова распахивается. Кто-то вбегает обратно, видимо, забыв что-то на раковине.

– Ой, Наташа? Ты что тут забыла? Тебе плохо? – голос Ани не звучит испуганно. Но она бросается ко мне, подхватывая за плечи, стоит кому-то еще мелькнуть в дверях, – Эй, ты слышишь меня? Нина, помоги! Срочно каталку сюда! Наташа, держись, сейчас врачи придут!

Я чувствую ее руки на себе, слышу этот наигранный, панический тон, и внутри разливается последняя волна обжигающей горечи. Какая же дрянь…

Эта притворная, лживая забота...

Аня только что растоптала мою жизнь, а теперь строит из себя спасительницу.