После измены. Приручить босса

Глава 5

Меня воспитывала мама. Одна. Мужчины в доме не было. Ни в реальности, ни даже в легенде.

Отец ушёл, когда мне было три. Точнее — она ушла от него. Но как объяснить ребёнку, что побег — это не слабость, а последняя форма мужества? До конца я ее поняла, наверное, только сейчас.

В подростковом возрасте я долго думала, как она вообще связалась с ним. Не могу сказать, что любила без ума — мама не из тех, кто терял голову.

Думаю, это был просто первый опыт. Первая попытка построить семью, потому что «так надо», потому что «все так делают».

Он пил. Этим, по сути, можно закончить рассказ. А потом начал поднимать руку.

Некому было её защитить. Некому сказать: «Ты что, дура, уходи от него». Она жила с ним какое-то время по необходимости, как узник, который надеется, что надзиратель одумается. Но однажды чаша переполнилась.

Он ее избил. Так сильно, что она оказалась в больнице.

Я тогда осталась с одной-единственной тётей, которую в глаза прежде не видела — дальней родственницей, почти забытой. Тётей Валей. Пожилой женщиной, вдовой, пахнущей скипидаром и мятными карамельками.

Она ухаживала за мной эти несколько дней.

Когда маму выписали, так полюбила ее за доброту и тепло, что чуть позже — как-то быстро, не спрашивая, не колеблясь — продала свою трёхкомнатную в нашем городе.

Все сбережения, всю свою жизнь, всё, что имела отдала за ее спасение.

На эти деньги они с мамой купили маленькую квартирку в глухом Подмосковье. И уехали. Вдвоём. А со мной — втроём.

Отец остался там, на Урале. Только много лет спустя, от чужих людей, узнала: спился, погиб в пожаре. Умер, как жил — страшно и бессмысленно.

Мама нашла работу в Москве. Каждый день — электричка, толпа, сумки, вечно усталые глаза. И обратно.

Она вставала в пять утра, чтобы в шесть выйти из дома, и возвращалась ближе к девяти вечера.

А я… я росла. Смотрела на это — и не понимала, как она держится.

Мама никогда не жаловалась. Никогда не говорила плохо о единственно мужчине в ее жизни. Ни разу. Даже когда я, уже подростком, спрашивала:

— За что ты его любила?

Она улыбалась, грустно, как будто вспоминая чью-то чужую жизнь:

— За то, что был. Хотя бы на время.

Это всё, что я знала.

Мама жила ради меня. Всё делала — ради меня. Каждую свою жертву — приносила молча, без драмы.

Я не помню, чтобы она покупала себе что-то новое, красивое. Но я помню, как она радовалась, когда нашла мне сапоги по скидке.

Я не помню её с макияжем. Но я помню, как она прятала слёзы, когда я получала пятёрки.

Когда мне исполнилось тринадцать — тетя Валя умерла. Внезапно. Просто не проснулась. И всё. Спокойно, как жила. Без суеты, без жалоб.

Мир тогда будто провалился. Я не плакала, не истерила. Я просто сидела и смотрела в одну точку.

Но внутри меня как будто осталась её сила. Её тишина. Её бесконечная, упрямая любовь к нам.

И до сих пор я слышу, как она шепчет: «Позаботься о Наташе». Так она ее любила.

Я осталась одна в квартире.

На бумаге — ребёнок. На деле — почти взрослая. Маме теперь нужно было работать еще больше.

К тому времени она работала в особняке у одного богатого человека. Была уже не на побегушках, как раньше, а вполне себе в штате: официальная домработница. С графиком, с обязанностями, с распорядком дня.

Мы сидели с ней дома после поминок, и она как будто только поняла, что за мной больше некому присматривать.

Не задумываясь пошла к управляющему. Попросилась переехать в одну из маленьких комнат для персонала — и меня взять с собой.

Это было не просто. Большой дом, строгие правила, закрытая территория. Но хозяева, к удивлению, не возражали. Не знаю уж, что сыграло — её характер, её бесшумное трудолюбие или просто тот факт, что она за столько лет ни разу не подвела.

Нам позволили занять одну из крошечных комнат для персонала — где пахло крахмалом и чем-то очень дорогим, но чужим.

Я бы могла и одна жить. Уже умела. Тётя Валя воспитала меня на совесть: я готовила, убирала, стирала вручную, даже знала, как ухаживать за лежачим человеком.

Но мама даже слушать не стала.

— Ты ребёнок. И будешь со мной. Всё. — сказала она.

Так мы и переехали в этот дом.

Так я впервые увидела, что значит — «другая жизнь».

Снаружи — золотые ручки, люстры в полтора роста, бассейн под куполом и полотенца, которые мягче, чем мой плед.

А изнутри — прислуга, как армия в униформе. Всё по расписанию, по звонку, по правилам. Гладко, стерильно, не про людей.

Я тогда впервые почувствовала, как это — находиться между двумя мирами.

Когда одной рукой ты наливаешь себе кипяток в старую чашку с отколотым краем, а другой — трогаешь мрамор, который дороже всех квартир, в которых ты жила.