После измены. Приручить босса

Глава 6

Я иду к выходу, словно зомби.

Не думаю. Не чувствую. Просто ноги переставляются сами, будто кто-то другой теперь управляет телом.

На полпути вырастает Никита — региональный менеджер, как всегда при галстуке, будто ведёт переговоры на миллиард, а не стоит между полок с макаронами. Всегда начищенный до блеска, с лицом, будто его прислали следить за порядком в дурдоме.

Смотрит на меня сверху вниз, как на жвачку, прилипшую к его ботинку. Ненавижу. Он будто родился, чтобы выносить людям мозг.

Его лицо сейчас — последняя капля. Хочется или врезать. Или вырваться из этой жизни, где вот такие типы могут решать, кто достоин, а кто нет.

— Соколова, и куда это ты собралась? — тон такой, будто я забыла ему поклониться.

Я даже не поворачиваю головы. Просто прохожу мимо. Как мимо стены.

Мне бы на воздух сейчас — а не объясняться.

— Эй! — он делает шаг за мной. — Ты в курсе, что у тебя смена? Алло, ты вообще…

Голос проваливается куда-то, исчезает в гуле, который стоит у меня в ушах. Как будто кто-то где-то очень далеко что-то бубнит, а ты тонешь и ничего не слышишь.

Только чувствую, как всё внутри начинает сжиматься.

Дверь. Улица. Шаг. Шаг. Вдох. Не получается. Второй. Больно. Глубже. Легкие не слушаются. Горло сжимает. Но надо держаться.

Дохожу до дома на автопилоте — не помню ни дороги, ни подъезда, ни как ключ в замке повернулся. Закрываю за собой дверь. Ключ вылетает из рук на пол. Я не поднимаю. Всё в тумане.

Просто дохожу до кровати и падаю. Лицом в подушку. Как камень. Без слёз, без всхлипов. Просто падаю. Тело без души.

Лежу. Не двигаюсь. Как будто если пошевелюсь — разорвет. Как будто всё держится только потому, что я не двигаюсь.

И сердце…

… его тоже больше нет.

Только тишина внутри. Холодная. Как в морге.

Когда уже всё.

Не знаю, сколько проходит времени. Я лежу в той же позе. Может, вырубаюсь. А может, просто замираю в каком-то черном междумирье.

Всё как в воде — глухо, вязко, без воздуха. Мысли не работают. В теле — пусто.

Звонок.

Раз.

Пауза.

Ещё раз.

Настойчиво. Резко. Словно кто-то долбит в мою оболочку снаружи.

Не хочу вставать. Не могу. Но где-то глубоко, на дне сознания, вспыхивает: Катя. Только она может звонить так. Только она чувствует, что меня нужно спасать.

Щёлкает замок. Катя всегда забывает, что у неё есть ключ.

— Ты почему трубку не берёшь?! — её голос разрывает воздух. — Что случилось, Ксюш?

Я с трудом поднимаю голову. Она стоит в прихожей, как шторм — быстрая, шумная. Готова меня отругать, встряхнуть, вытащить. Но вдруг замирает.

Наверное, что-то видит на моём лице, бросается ко мне.

— Ксюша… ты что?.. Кто-то умер, что ли?

Я киваю. И не узнаю свой голос, когда шепчу:

— Да. Мама.

И меня прорывает.

Прижимаюсь к ней, врезаюсь плечом, щекой, лбом — как могу, как маленькая. Рыдаю так, что воздух рвётся из груди. Громко. Дико. Без остатка.

Она обнимает меня. Молча.

Потом — не знаю как — оказываюсь на диване. Катя рядом. Гладит по волосам, медленно, по кругу. Как мама когда-то.

Молчим.

Я спрашиваю безразлично:

— Что там на работе?

Катя кривит губы.

— Этот козлина тебя уволил. Орал как дурак.

Моргаю.

— Плевать.

Молчит. Но потом вдруг:

— Может, не надо так? Подойди к нему, объясни. Или давай я. Я поговорю, — Катя ёрзает, видно, что хочет что-нибудь исправить.

— Не надо, Кать. Я сейчас не в состоянии. Ни объяснять, ни защищаться, ни даже работать. Мне нужно…

Я думала, слёзы уже кончились. Ну правда, сколько человек может плакать? Но накрывает новая волна. Без предупреждения. Словно внутри открывается ещё один шлюз, а за ним снова боль и горечь.

Наверное, у меня в запасе бесконечное море слёз. Это даже пугает.

Когда немного отступает как шторм уходящий в море, я проваливаюсь в яму. Организм просто выключает меня. Решает: всё, хватит с нее. Пусть поспит.

Открываю глаза в полумраке, в комнате тихо. Катя спит в кресле рядом, скрючившись, с ногами под собой.

Не бужу — жалко. Накрываю её тем самым пледом, которым она укрыла меня.

На кухне холодно. Чайник ещё тёплый — Катя, наверное, ставила. Наливаю себе. Пью медленно, будто глотаю безвкусную жидкость.

Есть не могу. Даже думать об этом противно. Слёзы выжгли всё — аппетит, тепло, даже запахи.