После измены. Спаси нашу дочь, предатель!

Глава 10

Палец сам находит кнопку, отсекая возмущенный возглас Антона. Не хочу с ним разговаривать! Всё! Хватит этой лжи! Она меня унижает. Тишина, наступившая после, оглушает. Я сижу на кровати, сжав в дрожащей руке телефон. А потом бросаю его под подушку, словно хочу, чтобы исчез сам источник этой адской боли. Чтобы меня больше ничего не связывало с мужем и он не мог меня достать.

Никогда!

Лжец, предатель, сволочь!

Как же я его ненавижу!

В голове ходят одни и те же мысли. По кругу. Преследуют и ранят.

Как же я могла быть такой слепой? Как могла доверять? Как могла любить и не замечать, что все эти годы он путался со своей “подругой”?

Ненавижу! Обоих их ненавижу!

Но Антона – больше!

Лиза мне посторонняя, а он – муж, который клялся любить и быть рядом.

А сам…

Кажется, если бы он стоял сейчас передо мной, я бы вцепилась ему в лицо ногтями, чтобы он почувствовал хоть каплю той боли, которую он причинил мне сегодня.

Эта ярость сжигает меня изнутри, и от этого мне еще хуже, еще больнее.

Просто невыносимо.

И тут меня накрывает.

Я слишком долго сдерживалась. Слишком долго держала в себе обиду. Слишком долго играла роль понимающей жены. Слишком много проглатывала обид и невысказанных упреков.

Вся эта плотина, что держалась годы, рушится в одно мгновение.

Все невысказанные слова выливаются в отчаянный приступ истерики.

Сначала меня начинает сильно трясти, будто в лихорадке. Зубы стучат, и я судорожно кусаю губу, пытаясь остановить эту дрожь. Потом комок в горле сжимается так, что перехватывает дыхание, и в груди возникает острая, физическая боль. А затем накатывают беззвучные, судорожные рыдания, выворачивающие душу наизнанку. Они сотрясают мое тело, заставляя сгибаться пополам. Я задыхаюсь, уткнувшись лицом в подушку, впиваясь в нее пальцами, пытаясь заглушить звук. Весь сегодняшний ужас, вся боль, все унижения – всё это вырывается наружу одним сплошным потоком. .

Я не слышу, как скрипнула дверь.

– Катюша?

Голос отца, тихий и севший от испуга, прорывается сквозь мои рыдания. Я вздрагиваю, пытаюсь резко вытереть лицо, сделать вид, что всё в порядке, но получается только жалкая гримаса. Я не могу остановить эти проклятые слезы.

Он не спрашивает больше ничего. Просто подходит, садится на край кровати, отчего пружины поскрипывают, и его теплая, тяжелая, мозолистая рука ложится на мою подрагивающую спину. Этого молчаливого участия оказывается достаточно, чтобы во мне снова что-то надломилось. Я кидаюсь к нему на грудь, как в детстве, когда разбивала коленки и бежала к нему, самому сильному и надежному человеку на свете, со слезами, и прячу мокрое, распухшее лицо в его поношенной, пахнущей родным домом, фланелевой рубахе.

Он не говорит ни слова. Просто держит меня в крепких объятиях. По-мужски неловко, но надежно. Его ладонь медленно, успокаивающе водит по моей спине, как будто я снова маленькая.

– Ну-ну, девочка моя, – наконец, тихо произносит он. – Ну-ну… Ты поплачь, поплачь, станет легче. Что ж это стряслось-то такое? Кто мою девочку так обидел?

Я не могу вымолвить ни слова. Просто качаю головой, зарывшись лицом в его плечо, и снова даю волю слезам. Но теперь это уже не истерика, наоборот, я плачу уже от облегчения. Потому что я наконец-то не одна. Потому что есть хоть одно место в мире, где меня не предадут.

– Что случилось, Катя? – спрашивает отец, когда моя истерика заканчивается, рыдания наконец затихают, превращаясь в прерывистые всхлипы. Я, шмыгая носом, откидываюсь на спинку кровати, туда, где висит старый, еще советский ковер с оленями. Подтягиваю под себя ноги, обнимаю их руками и укутываюсь в одеяло.

Отец сидит напротив и ждет, пока я буду готова говорить, только зажигает ночник на тумбочке, и в его мягком свете я вижу его лицо – бледное, изможденное бессонной ночью, с еще более глубокими морщинами.

И мне становится стыдно, потому что я не хочу грузить родного человека своими проблемами, но в то же время не могу скрывать от него правду: он всё равно узнает, что я беременна, и поймет, что по какой-то причине я не хочу допускать мужа в свою жизнь.

– Я узнала, что Антон мне изменяет, – вырывается у меня замогильным, чужим голосом. Я смотрю на отца, боясь увидеть в его глазах разочарование.

Сначала он просто замирает. Кажется, даже не дышит. Потом я вижу, как его челюсти сходятся, скулы напрягаются, становясь резкими. Его большие, привыкшие к тяжелой работе руки медленно сжимаются в кулаки. Его взгляд становится тяжелым, и в нем нет ни капли удивления, только нарастающая, холодная ярость.

– Ты уверена? – спрашивает он сипло, но мы оба знаем, что этот вопрос – просто формальность. Я не из тех, кто бросается словами на ветер, да и так понятно, что я бы не стала придумывать небылицы.

– Его любовница сказала мне прямо в лицо, что они давно вместе и она ждет ребенка. Это его коллега. Они давно… дружат… – я усмехаюсь, и этот звук застревает в горле горьким комом. – Он всегда злился, когда я подозревала его в измене с ней. А ты, пап, всегда говорил: “Если тебе кажется, то тебе не кажется, а сердце чует подлеца за версту”. Ты был прав.

Папа медленно, тяжело качает головой. Я вижу в его глазах не только гнев, но и то же самое, что чувствую сама. Обескураженность оттого, что беда не приходит одна. Что все проблемы обрушились на нашу семью разом, как лавина.

И эту лавину надо как-то разгребать, надо как-то жить дальше.

А я сижу и думаю: говорить ли ему про беременность? Должна ли я нагружать его еще и этой новостью? Выдержит ли он? Не то чтобы мой папа был слабым. Наоборот. Он сильный и надежный как скала. Он землю перевернет ради меня! Он последнюю рубашку отдаст, будет защищать меня от любых врагов, будь то Антон или кто угодно.

Вот только сейчас на его плечах больная жена и большое хозяйство. Бизнес. Птичник - дело всей его жизни.

Если маму я могу взять на себя, что и собираюсь сделать, как и позаботиться о быте, то папа должен заниматься своим хозяйством.