После измены. Верни нас, папа!

Глава 3

– Не смей ко мне подходить! – кричу я снова, надрывая глотку.

Меня буквально колотит от подступающей истерики, и я реву, вцепляясь ногтями обеих рук в в плечо Артура. Он весь подбирается и напряженным взглядом осматривает меня, словно не понимает, что со мной происходит.

От моих криков Воронова пугается и застывает статуей в метре от кушетки. Руки в перчатках согнуты в локтях и подняты вверх, как перед операцией, и я вся трясусь. Накатывает какое-то неприятное предчувствие, от которого мышцы скручивает в болезненный спазм.

– Вета, послушай меня, родная, – шепчет надо мной Артур, лицо его смягчается, но в глазах я вижу страх. – Всё будет хорошо. Пусть она тебя осмотрит в последний раз. Я буду рядом и за всем прослежу.

Его левая ладонь касается моей щеки, и меня опаляет кислотой. Дергаю головой, чтобы стряхнуть его руку, но он не понимает посыла и наоборот сжимает мое лицо в тиски, лишая меня возможности двигать челюстью.

– Никогда… никогда… никогда… – охрипшим голосом повторяю я из раза в раз и смотрю мужу прямо в глаза. Время будто застывает, оставляя нас наедине, ведь весь фокус моего внимания сосредотачивается на нем.

– Вета.

– Никогда! Слышишь меня? Больше никогда не называй меня так! – выплевываю я и кривлюсь, отчего мышцы его лица подергиваются судорогой, как если бы ему было физически больно от моих слов.

– Я сделаю, как ты скажешь, родная, только успокойся. У тебя пульс повышенный, – вроде бы соглашается Артур, но в то же время хмурится и кладет два пальца мне на шею, высчитывая, сколько ударов в минуту бьется мое сердце.

Тахикардия зашкаливает, и я прикрываю ненадолго глаза, стараясь дышать глубже и ровнее. Измена изменой, но в первую очередь мне нужно думать о ребенке.

Прикусываю губу до крови, чтобы хоть немного унять щемяще-острую боль в груди.

– Воды подай, что ты застыла?!

Агрессивный выпад Артура в сторону акушерки не вызывает у меня никаких эмоций. Она что-то бурчит недовольно, что не нанималась тут никому в прислуги, и если ее услуги не нужны, чтобы мы оба проваливали, но всё равно подчиняется.

– Если ты сейчас же не заткнешься, Светка, через час вылетишь из больницы пробкой! – угрожающе затыкает ей рот муж, пока я делаю несколько жадных глотков из бутылки.

Если бы не видела, что это моя, которая выпала из сумки, ни за что не приняла бы подношение от этой цацы. И не только потому, что побрезговала бы. Нет. Просто побоялась бы, что она мне что-нибудь подсыпет.

– Ты мне угрожаешь? – шипит Воронова и, прищурившись, смотрит на моего мужа снизу вверх.

– Я тебя предупреждаю, – холодно парирует Артур, и эта резкая перемена в его настроении задевает и меня. – Ты меня знаешь. Слов на ветер я не бросаю.

Становится еще более неуютно и неприятно, словно я застала ссору двух любовников. Всё бы ничего, но когда один из них – твой муж, совершенно не до смеха.

Мелькает мысль выбросить все лекарства и витамины, которые Воронова мне прописывала, и сразу же записаться к другому акушер-гинекологу, чтобы он перепроверил все ее назначения и рекомендации.

Возникает нешуточный, скручивающий мои внутренности, страх, что из-за Артура она могла специально как-то навредить моему малышу.

Сердце мое постепенно успокаивается, глубокое дыхание помогает, и я поднимаюсь, присаживаясь и опираясь спиной о стену.

В этот момент один из пациентов не выдерживает и нетерпеливо нараспашку открывает дверь. Хмурая женщина с внушительным животом и с двумя детьми по бокам наезжает на акушерку, а та не остается в долгу. Переключается на нее и вываливает на нее всё свое испорченное настроение.

Люди в коридоре начинают возмущаться, угрожают пожаловаться главврачу, а там и до Министерства дойти, но Вороновой хоть бы хны. Она всем затыкает рты и захлопывает перед их носами дверь.

В другой ситуации я бы осудила ее, но сейчас мне так плохо, что чужие любопытные взгляды только усугубляют мое и без того паршивое состояние.

– Вета, – снова зовет меня муж и касается моего живота.

Меня будто разрядом тока прошивает. То, что раньше вызывало у меня умиление и восторг, сейчас провоцирует позывы к рвоте.

– Отойди, меня тошнит от тебя, – морщусь я, ощущая смесь запахов.

Хлорка. Латекс. Детское мыло. Древесный парфюм мужа. И цветочные духи Вороновой, не сочетающиеся с ее стервозным характером.

Я человек не только визуал, но и кинестетик. Измена для меня теперь пахнет по-особенному, и я едва не плачу от мысли, что никогда не смогу вытравить из головы эти отвратительные образы и тактильные ощущения ладоней мужа…

…гладкость стола, на который опиралась.

…кушетки, на которой лежала не раз, а теперь не могу избавиться от мысли, чем они на ней занимались.

Резко подскакиваю, когда осознаю, что всё это время лежала на том самом месте, где мой муж ублажал акушерку.

Становится настолько противно, что я едва сдерживаю тошноту.

– Вета, я не хочу применять силу, но без осмотра акушер-гинеколога ты никуда отсюда не выйдешь. Я не стану в угоду твоей женской обиде подвергать тебя и малыша опасности, – жестко припечатывает муж, когда я пытаюсь встать и выскользнуть из кабинета.

Я же настолько опустошена, что даже не поправляю его.

Вета.

Вета.

Больше это имя не вызывает у меня прежней щемящей нежности и счастья. Ассоциируется только с изменой и предательством, от которого внутри разворошенный улей и пустотная дыра вместо покоя и безмятежности.

– У меня был обычный спазм. Уже прошел, – шепчу я надсадно и едва не смеюсь каркающе.

Не вру, у меня и правда больше ничего не болит, но я хочу поскорее уйти, чтобы сразу же записаться в любую частную клинику, чтобы меня осмотрел профессионал. Желательно мужчина, чтобы уж точно наверняка не оказалось, что новая акушерка – очередная любовница мужа.

– Обычных спазмов в твоем положении не бывает. Мне будет гораздо спокойнее, если…

– Мне плевать, от чего тебе будет спокойнее, Юсупов, – устало произношу я, но в моем голосе нет слабости, предполагающей дискуссию. Не стану больше подчиняться человеку, который потоптался на руинах нашего брака. – Я не позволю твоей подстилке к себе прикасаться.