После измены. Я вернулся за тобой, жена!

4

– Она всё равно рано или поздно узнает! Думаешь, не подаст на развод?

Уже узнала… С горечью думаю я и резко хватаюсь за ручку двери, не давая себе передумать, как вдруг Ольгин голос срывается на визг, и я слышу, как что-то падает. Может, стул опрокинула в порыве.
Дверь при этом от моих движений чересчур громко скрипит после возникшей гулкой тишины, и я замираю на полпути, так и не показавшись перед предателями.

– Я же просил не беспокоить! – яростный голос Егора приближается, и я цепенею. Он резко дергает дверь на себя обратно, даже не глянув, кто пожаловал.

Дверь буквально стучит прямо перед моим носом, едва не прищемив мне палец, а следом слышится щелчок запираемого замка.

Мне будто пощечину отвешивают этим пренебрежением.

Умом я понимаю, что муж не знал, что это я пришла, но сердце кровоточит и пугающе рвано ноет.

Я тяжело дышу, на глаза наворачиваются слезы, и я быстро прикрываю ладонью рот. Не хочу, чтобы по пустому коридору пронесся мой вой. Не стерплю еще и такого унижения.

Мне бы, конечно, яростно стукнуть по двери кабинета ногой, долбить и долбить, пока муж, в конце концов, не откроет дверь, но запал у меня пропадает. Я уже не готова после этого фиаско смотреть в лицо что мужу, что невестке.

Вместо этого я разворачиваюсь и почти бегом, не чувствуя ног, бросаюсь прочь. Мне срочно нужно охладиться, прийти в себя.

Я несусь сломя голову по лестнице вниз, перескакивая через ступеньки. Чуть не врезаюсь в медсестру с каталкой, бормочу что-то невнятное вместо извинений и несусь дальше.

Через холл, мимо регистратуры, на улицу. Холодный октябрьский ветер бьет в лицо, но я его не чувствую. Не чувствую вообще ничего, кроме дикой, всепоглощающей боли в груди.

Они... Егор и Оля…

Невозможно. Немыслимо. Она же жена моего брата… Мотаю головой… Была женой… Пора уже принять этот факт…

Грудную клетку словно вспарывают когтями от одной только мысли, что Оля, самый родной мне человек, которого я считала своей, носит ребенка моего... нет, не моего брата. Ребенка Егора. Моего мужа.

Егор ведь сам сказал, что это его ребенка она вот-вот родит, я слышала…

Если только я не сошла с ума.

Боже…

Мысли путаются, лихорадочно наслаиваются одна на другую.

Меня лихорадочно трясет, легкие горят, я едва их не выплевываю, а когда выбегаю на улицу, падаю прямо на землю, так и не дойдя до скамейки у входа. Ладони и коленки саднят, но я не обращаю внимания на боль физическую.

Поднимаюсь с ревом, уже не сдерживаясь, хватаюсь за скамейку и буквально падаю на нее, так как ноги просто-напросто не держат.

В висках стучит так сильно, что, кажется, череп сейчас треснет. Перед глазами всё плывет, и я изо всех сил зажмуриваюсь, пытаясь остановить головокружение.

Меня терзают мысли одна за другой, и каждая терроризирует и мучает мое сердце. И ни на один вопрос у меня нет ответа.

Как долго? Как долго это продолжается?

Девять месяцев минимум… Шепчет подсознание…

Выходит, когда мой брат радовался будущему отцовству, делился со мной счастливой новостью, покупал первые крошечные вещички... он тоже был обманут. Предан. Собственной женой и моим мужем.

Меня начинает трясти. Мелко, неконтролируемо, как в лихорадке. Зубы стучат, хотя холода я не чувствую.

Становится горько и понятно, почему Егор все эти месяцы запрещал мне общаться с Олей. Постоянно твердил, что она мне неподходящая компания, что нечего с ней возиться и тратить на нее деньги и время.

Я думала – просто не нравится она ему, характерами не сошлись.

А он... он просто боялся.

Боялся, что она проговорится.

Или что я что-то замечу.

Вспоминаю, как полгода назад, сразу после похорон брата, Егор вдруг стал против второго ребенка. Резко, категорично. Я тогда списала всё на стресс, на переживания из-за смерти Антона. А он просто... просто уже знал, что у него будет ребенок. От другой женщины. От вдовы моего брата.

Горький смех рвется из горла. Какая же я дура! Слепая, наивная дура!

Все признаки были перед глазами. Задержки на работе – теперь понятно, с кем он оставался. Его нервозность, когда я заводила разговоры о беременности. Его злость, когда я упоминала Олю.

А я... я еще и помогала ей. Деньги давала, продукты покупала. Поддерживала морально, утешала. Жалела вдову, которая носит под сердцем сироту. А она в это время…

Меня накрывает волной тошноты. Вскакиваю и добегаю до урны, меня выворачивает наизнанку. Желудок пустой, только желчь жжет горло.

Отплевываюсь и вытираю рот тыльной стороной ладони. В сумке должна быть вода, но руки дрожат так сильно, что я не могу найти бутылку.

Нужно умыться. Привести себя в порядок.

Смотрю на фасад больницы и холодею. Это место теперь стойко ассоциируется у меня с предательством, крушением веры в семью и верность. Но во рту так противно, что я делаю шаг вперед.

Мне нужно умыться, привести себя в порядок. Только хочу уже войти в здание, как в руках вибрирует телефон. Так неожиданно, что я не удерживаю его в руках, и он падает на пол. А когда я поднимаю его, вижу на экране, покрытом паутиной трещин от удара, ненавистное имя.

Ольга.

Вот и что ей нужно?