После измены. Я вернулся за тобой, жена!

6

Меня охватывает такая ярость, что сердце сжимается, словно его сдавливают кулаком.

Я сглатываю и опускаю взгляд на дочь, пытаясь увидеть синяк или царапину, захожусь чуть ли не в панике, но стараюсь ей этого не показывать.

– Она тебя бьет? – мой голос срывается на хрип, и я сжимаю ее маленькие плечики.

Алинка кивает, не поднимая на меня взгляда, а у меня внутри всё переворачивается.

– Да, – шмыгает она носом и вся скукоживается, словно боится, что злая тетя Ольга вот-вот выйдет из-за угла и отругает ее за то, что посмела всё рассказать мне, своей маме.

– Не бойся, солнышко, расскажи мне всё. Мама… мама тебя защитит…

Я едва не плачу, часто-часто моргаю, смахивая с ресниц слезы, чтобы не расплакаться. Веки щипят от непролитых слез, а я едва не задыхаюсь от негодования, что Ольга, которой я доверяла свою дочку, считала родной и доброй, поднимала на мою крошку руку. Наверняка отыгрывалась, пока я была слепой дурой.

– Тетя Оля раньше добрая была, а сейчас ругается. Ничего не разрешает мне, только по рукам бьет и… отродьем называет.

Слово отродье дочка произносит не с первого раза, даже слегка картавит, заикаясь, а вот у меня перед глазами возникает красная пелена.

Отродьем. Мою дочь… Мою маленькую девочку эта тварь называет отродьем.

В груди вспыхивает ярость. Такая горячая, обжигающая, что перехватывает дыхание. Сжимаю кулаки так сильно, что ломается один из ногтей. Вот только боли физической я пока не ощущаю. Вся пылаю и горю, ведь одно дело, когда обижают меня, и совершенно другое – когда моего ребенка.

– Как давно она тебя обижает, солнышко? Часто?

Алинка пожимает плечами, ей довольно сложно сказать, когда это началось.

– Как у тети Оли животик начал расти. Она теперь часто с малышом разговаривает, а если я мешаюсь и хочу тоже поговорить с братиком, она сильно злится и ругается.

Сцепив зубы, пока молча выслушиваю ее. Догадываюсь, в чем дело. При виде моей дочери у Ольги вспыхивает внутрь злость, ведь для нее она не то чтобы соперница, скорее, конкурентка ее ребенку за внимание отца.

– При тебе и папе она добрая, а когда вас рядом нет, злая. Говорит, что я плохая девочка. Что из-за меня папа с ней не живет. Но я не хочу, чтобы папа с ней жил.

Я вижу, как у Алинки начинает трястись подбородок, она вот-вот готова разревется, но изо всех сил сдерживается. Она не до конца понимает, чего именно так сильно хочет тетя Оля, но ей происходящее не нравится. Она своим маленьким сердечком чувствует, что Ольга хочет украсть у нее папу.

Из глаз брызжут слезы, и я прижимаю дочку к себе крепко-крепко. Глажу ее по голове и чувствую, как ее слезки капают на мою шею.

Она чувствует мою поддержку и расслабляется, оттого и плачет теперь горько и навзрыд, аж маленькие плечики трясутся.

У меня же в голове никак не укладывается, как Ольга может обвинять моего ребенка в том, что Егор не бросил семью ради нее. Вымещает на трехлетней ни в чем не повинной девочке свою злость и чисто женское разочарование. Внутри меня поднимается холодная жестокая ярость, которой я в себе никогда не замечала.

– Ты только папе ничего не говори, – добавляет Алинка и смотрит на меня взглядом, в котором я вижу неподдельный страх. – Тетя Оля сказала, если расскажу, она меня еще сильнее накажет. Я и тебе не должна говорить.

Алинка совсем заходится слезами, а вот мне ярость только усиливается. Аж глаза явно наливаются кровью.

Запугивала. Эта мразь запугивала моего ребенка.

Я сглатываю, встаю с колен и беру дочку на руки. Она обхватывает меня ножками за талию, прячет лицо у меня на плече.

– Никто тебя больше не обидит, солнышко. Мама обещает. Никто пальцем тебя не тронет.

Последнее чуть ли не хриплю, так сильно саднит горло.

– Мамочка, поехали домой, – просит она жалобно. – Пожалуйста.

Она не говорит этого, но явно боится, что мы столкнемся с Ольгой.

– Да, милая. Сейчас поедем. Только…

Я не собираюсь оставлять этот беспредел без последствий. Мало того, что Ольга крутит мозги моему мужу, а сама оставляет мою дочь одну, что та бродит по больнице одна, так еще и распускает свои кривые руки, смеет поднимать их на мою кровиночку.

Грудная клетка ходит ходуном, и я решительно иду по направлению к кабинету мужа, но делать этого мне не приходится. В этот момент прямо как по заказу из-за поворота выходят Егор с Олей.

Он придерживает ее под локоть, в то время как она прижимает руку к огромному животу. Идут медленно, о чем-то разговаривают. Егор хмурится, Оля что-то доказывает, жестикулируя свободной рукой.

В сердце неприятно колет, словно между ребер загнали острие меча. В голову приходит неуместная мысль, что выглядят они, как пара.

Как муж и беременная жена.

Сжимаю челюсти и опускаю дочку на пол. Она сразу же прячется за меня, со страхом выглядывая, и при виде такой реакции, которой не должно быть у обычного ребенка, меня снова накрывает такое волной ярости, что аж в глазах темнеет.

– Солнышко, подожди меня вон там, на скамейке, – говорю я Алинке. – Маме нужно кое-что сделать.

Она сглатывает и медленно кивает, после чего нехотя идет к скамейке, оглядываясь на меня. К счастью, в ее глазах я вижу уже не так много страха, словно мне удалось ее успокоить.

Я же разворачиваюсь и иду навстречу этой парочке. Быстрым шагом. Почти бегу.

Егор замечает меня первым. Останавливается, бледнеет. Что-то говорит Оле. Та поднимает голову и тоже меня видит.

Подлетаю к ним и останавливаюсь в метре. Смотрю на Олю. На ее округлый живот, на новенькие сережки с бриллиантами – да, медсестры не ошиблись. Сердце удар пропускает, но я прогоняю эти горькие мысли, ведь есть кое-что поважнее, чем то, что мой муж тратит на нее наши семейные деньги.

Перевожу взгляд на ее лицо, которое я раньше считала милым и располагающим, а сейчас оно кажется мне стервозным и надменным. Она выдавливает из себя улыбку, но я так внимательно ее рассматриваю, что замечаю наконец, что это маска. Не особо умелая. И как я раньше не замечала.