После измены. Я вернулся за тобой, жена!

10

Хочу точно знать, как он поступит. Останутся ли эти видео со звуком к приезду полиции… Или муж их уничтожит?

Выхожу в коридор с дочкой на руках, и ноги подкашиваются. Алинка всхлипывает у меня на плече, маленькие пальчики вцепились в воротник моей блузки так крепко, что ткань натягивается и душит, но я не отцепляю ее ручки, пусть держится за меня, сколько нужно, пусть чувствует, что мама рядом, что мама защитит.

Нахожу ближайшую скамейку и опускаюсь на нее. Жесткий пластик холодит даже через одежду, но это хорошо, это отрезвляет, не дает провалиться в истерику.

Алинка не слезает с рук, прячет личико у меня на груди, и я глажу ее по спинке – под ладонью чувствую выступающие позвонки, такие хрупкие, беззащитные, и думаю о том, что могло случиться что-то страшное, непоправимое, если бы Ольга ударила сильнее, толкнула грубее.

– Мамочка, а полиция – это плохие дяди? – вдруг спрашивает она, приподнимая заплаканное личико.

Ее дыхание пахнет молочными конфетами – теми самыми, что Егор всегда покупал по дороге с работы, и от этой детали, такой обыденной и привычной, в груди что-то болезненно сжимается, потому что больше не будет этих конфет, не будет радостного "папа пришел!", не будет нашей семьи.

– Нет, солнышко. Полиция – хорошие дяди. Они помогают, когда кто-то делает плохие вещи.

– Почему тогда тетя Оля так испугалась?

– Потому что она обижала тебя.

– Ее накажут?

Киваю, не доверяя своему голосу. В горле ком, который никак не проглотить, он царапает изнутри, мешает дышать, и я судорожно сглатываю, пытаясь протолкнуть его вниз.

Время тянется как резина, растягивается, искажается, и я не понимаю – прошли минуты или уже целый час, пока я сижу здесь, укачивая дочку и прислушиваясь к каждому звуку.

Краем глаза слежу за дверью в комнату охраны, и в голове крутятся навязчивые мысли: что там происходит, Егор еще там, с Ольгой, наедине, может быть, он ее обнимает, утешает, шепчет, что всё будет хорошо, что он всё уладит?

А вдруг не будет никакой полиции, и сейчас он успокаивает свою беременную любовницу, обещает, что разберется со мной, что заставит меня молчать, а запись уже стерли, уничтожили все доказательства?

Наконец – слава богу, слышу тяжелые шаги, размеренные, уверенные, и к комнате охраны подходят двое в форме: невысокий крепкий мужчина лет сорока пяти с майорскими погонами и усталым, помятым лицом человека, который видел в этой жизни всякое и уже ничему не удивляется, и молодая девушка-лейтенант с аккуратно убранными в пучок волосами.

Встаю на ватных ногах, которые едва держат, но заставляю себя идти следом, потому что должна знать, должна видеть, должна убедиться, что Егор не предал нас окончательно. Останавливаюсь у приоткрытой двери, прижимаю Алинку крепче – она вся напрягается, чувствуя мое нарастающее напряжение.

Я глажу ее по спинке, пытаясь успокоить. Через щель вижу кусочек комнаты – край стола с облупившейся краской, часть монитора, где все еще мелькают кадры с камеры наблюдения, чью-то руку с обручальным кольцом – Егора, узнаю это кольцо, я сама надевала его ему на палец.

– ...вызывали по факту нанесения телесных повреждений несовершеннолетней, – голос майора монотонный, усталый, будто он читает по бумажке заученный текст, который произносил уже сотни раз. – Где потерпевшая?

– Моя жена с дочерью в коридоре, – голос Егора ровный, слишком ровный, и я узнаю этот тон – профессиональный, отстраненный, так он говорит с особо тяжелыми пациентами или с родственниками, когда приходится сообщать плохие новости.

А что если он так спокоен, потому что уже всё решил, потому что выбрал ее, свою беременную любовницу, мать своего будущего сына?

– А подозреваемая где? – майор явно торопится поскорее закончить с этим делом, наверняка у него еще десяток вызовов.

– Я не подозреваемая! – взвизгивает Ольга, и ее голос срывается на истерические нотки. – Я беременная женщина! Вы не имеете права меня ни в чем подозревать!

Слышу шуршание ткани – наверное, она встала резко, потом стук – что-то упало, покатилось по полу.

– Сядьте, гражданка, – майор даже не повышает голос, говорит ровно, спокойно, как с капризным ребенком. – Документы предъявите. Быстрее давайте, у меня еще три вызова.

Пауза. Шелест бумаг. Потом долгое молчание, во время которого майор что-то записывает – слышу скрип ручки по бумаге.

– Мельникова Ольга Андреевна... – майор растягивает слова, продолжая что-то записывать. – Беременность визуально определяется. Кем приходитесь ребенку?

– Я... присматриваю иногда. По просьбе.

– По просьбе кого? – в голосе майора появляется интерес, профессиональное любопытство.

Молчание. В этой тишине слышу, как бьется мое сердце – гулко, часто, неровно, и кровь шумит в ушах. Что она скажет? Признается, что отец ее ребенка – мой муж? Расскажет всю правду здесь, при полиции?

– По просьбе... семьи, – наконец выдавливает Ольга, и я выдыхаю, не заметив, что задерживала дыхание.

Вижу краем глаза, как Егор делает шаг – резкое движение, но к ней или от нее, не могу разобрать через узкую щель.

– Ясно, – вздыхает полицейский, и слышно, что ему глубоко наплевать на семейные драмы, главное – оформить протокол по всем правилам. – Видеозапись смотреть будем?

Охранник что-то щелкает, и вдруг комнату заполняет звук – резкий, громкий в тишине. Голос Ольги на записи, злой, шипящий: "Не ори. Сама виновата." Потом – звук падения Алинки, глухой удар маленького тела об пол.

У меня перед глазами всё плывет, в ушах звенит, и я крепко обнимаю дочку, которая вздрагивает, услышав голос Ольги на записи.

– Достаточно, – обрывает майор после минуты просмотра. – Надежда Сергеевна, протокол составляй.

– Какая статья? – деловито спрашивает девушка-лейтенант, доставая планшет.

– Для начала 6.1.1 КоАП. Побои. Если мамаша заявление напишет, добавим. Если будут зафиксированы травмы, может и 156-я УК выйти, там до трех лет лишения свободы.