После измены. Я вернулся за тобой, жена!

11

– Ну? – нетерпеливо спрашивает майор, постукивая ручкой по столу.

Жалость испаряется. Остается холодная ярость.

– Буду писать заявление, – говорю четко, и мой голос звучит в тишине комнаты как приговор.

Егор вздрагивает всем телом, словно я ударила его, и в его глазах мелькает целая гамма чувств – удивление, разочарование, упрек.

– Правильно, – кивает майор и поворачивается к Ольге. – Гражданка Мельникова, вам инкриминируется нанесение побоев несовершеннолетней. Объяснительную писать будете?

– Я ничего не делала! – голос Ольги срывается на визг.

– На видеозаписи всё зафиксировано. Надежда Сергеевна, бланки дай.

Девушка-лейтенант протягивает мне стандартный бланк заявления, и я сажусь писать, устроив Алинку на коленях. Рука дрожит, буквы выходят кривые, неровные, но я упорно вывожу слово за словом, стараясь вспомнить все детали, все случаи, о которых рассказывала дочка.

– Медицинское освидетельствование ребенка проведете? – спрашивает майор, и я замечаю, как Егор напрягается.

– Да, конечно, – отвечаю я, не глядя на мужа.

– Можно прямо здесь, в приемном покое, – добавляет майор. – Протокол осмотра нужен для дела. Синяки, ссадины, любые повреждения зафиксировать.

– Я... я могу провести осмотр, – вдруг говорит Егор, но в его голосе слышна неуверенность, сомнение. – Я же врач...

– Вы отец, – отрезает майор. – Заинтересованное лицо. Нужен независимый специалист. Дежурный педиатр или травматолог.

Егор молчит, опускает голову, и я вижу, как играют желваки на его скулах. Он понимает, что осмотр может выявить больше, чем один случай. Могут быть старые синяки, следы, которые я еще не успела обнаружить. И это будет означать большие проблемы.

– Доктор Семенова дежурит в приемном, – тихо говорит охранник. – Она педиатр, хорошая.

– Вот и отлично, – майор делает пометку. – После осмотра справку к материалам дела приложите.

Дописываю заявление, ставлю подпись и дату. Ольга тоже что-то пишет, размазывая слезы по бумаге, буквы расплываются от влаги.

– Теперь подпись свидетеля, – лейтенант протягивает документы Егору.

Он берет ручку, и я вижу, как дрожит его рука, когда он подписывает протокол. Не смотрит ни на меня, ни на Ольгу, взгляд уткнулся в бумаги.

– Видеозапись скопировали? – майор кивает охраннику.

– Да, вот флешка.

– Хорошо. Гражданка Мельникова, повестка в суд придет по месту регистрации через две недели. Явка обязательная. При неявке – принудительный привод.

Ольга всхлипывает, прижимает руки к животу.

Полицейские встают, забирают документы и флешку.

– На осмотр ребенка идите прямо сейчас, – говорит майор мне. – Справку пришлете в отделение или принесете. Адрес на визитке.

Они уходят, и в комнате повисает тишина. Ольга сидит, уткнувшись лицом в ладони. Егор стоит как изваяние.

Встаю, держа Алинку на руках.

– Я... я пойду с вами на осмотр, – говорит Егор, но я качаю головой.

– Не нужно. Мы справимся.

– Полин...

– Нет, Егор. Просто нет.

Выхожу из комнаты, не оглядываясь. Слышу, как за спиной Ольга что-то говорит, плачет, но мне всё равно. Иду по коридору быстрым шагом, почти бегу, Алинка прижимается ко мне крепче.

– Мамочка, мы к доктору пойдем?

– Да, солнышко. Доктор тебя посмотрит, это не больно, не бойся.

– А папа?

– Папа... папа сейчас занят.

В приемном покое нахожу доктора Семенову – пожилую женщину с добрыми глазами. Объясняю ситуацию. Она качает головой, вздыхает.

– Давайте посмотрим малышку. Алиночка, не бойся, я только посмотрю, где болит.

Осмотр длится минут пятнадцать. Доктор аккуратно, бережно осматривает дочку, фотографирует на служебный фотоаппарат небольшой синяк на предплечье – свежий, от сегодняшнего падения. Находит еще один, желтеющий, на спинке – ему дня три-четыре.

– Это всё? – спрашивает доктор мягко.

Алинка кивает, прячет личико у меня на груди.

– Справку выпишу. Зафиксирую гематомы, размеры, давность. Для протокола достаточно будет.

Пока доктор Семенова оформляет документы, я достаю телефон. Экран весь в паутине трещин от падения, но кое-как работает. Дрожащими пальцами открываю приложение такси, ввожу адрес дома. Пять минут ожидания.

– Вот справка, – доктор протягивает документ, и я вижу в ее глазах сочувствие. – Копию в полицию отправлю сама, не волнуйтесь. Идите домой, отдыхайте. Ребенку нужно успокоиться.

Киваю, благодарю шепотом – голос почти сел. Выхожу в холл, Алинка на моих руках ворочается, поднимает головку.

– Мамочка, а где папа? – спрашивает она, и ее голосок вибрирует у меня на груди.

– Папа... папа работает, солнышко.

Ее пальчики впиваются в мою шею, цепляются за волосы, больно дергают.

– Я хочу к папе!

– Милая, мы сейчас поедем домой...

– Нет! – она выгибается дугой, и я едва удерживаю ее, чувствуя, как соскальзывают вспотевшие ладони. – Хочу папу! Где папа? Папа-а-а!

Ее крик бьет по ушам, резонирует в груди. Люди оборачиваются, и я чувствую их взгляды как прикосновения – липкие, любопытные, осуждающие. Щеки горят, пот струится по спине.

И тут – знакомый стук подошв по кафелю. Поднимаю голову – Егор идет к нам быстрым шагом. В руке розовая курточка Алинки.

– Папа! – Алинка вырывается из моих рук, и он подхватывает ее одним движением.

Она обвивает его шею ручками, и я вижу, как он зажмуривается на секунду, прижимая ее к себе.

– Тише, маленькая, всё хорошо, папа здесь, – его голос дрожит.

– Поехали, – говорит он тихо и вдруг берет меня под локоть.

Его рука горячая даже через ткань кофты, пальцы сжимают крепко, почти до боли. Я дергаюсь, но он не отпускает.

– Не здесь, Полин. Не при людях. И не при ней.

Смотрю ему в глаза – карие, с золотистыми крапинками. И меня накрывает волной противоречивых чувств – ярость, боль, предательство, но и что-то еще, что-то, чему я не хочу давать имя. Любовь? Привычка? Страх остаться одной?