После измены. Я вернулся за тобой, жена!

12

Глава 12

В машине стоит тишина. Лишь шум мотора да тихое посапывание Алинки, которая дремлет у меня на коленях, время от времени вздрагивая во сне, – последствия истерики дают о себе знать даже сейчас. Ее влажные волосики прилипли к вискам, и когда я осторожно отвожу прядь со лба, то чувствую под пальцами жар воспаленной от слез кожи.

Краем глаза слежу за Егором. Его профиль в свете пролетающих мимо фонарей кажется высеченным из камня – неподвижный, жесткий.

Он упорно не смотрит в мою сторону с тех пор, как мы сели в машину. Взгляд прикован к дороге с маниакальной сосредоточенностью, будто там написаны ответы на все вопросы. А может, он просто боится встретиться со мной глазами. Боится, что не сдержится и скажет что-то при Алинке. Или что не сдержусь я.

Мы оба понимаем: нельзя. Не сейчас. Не при ней.

В салоне душно, пахнет кожей сидений, его одеколоном и... я принюхиваюсь, и меня словно обдает ледяной водой.

Духи. Чужие. Цветочные, приторные, совсем не мои. Они едва уловимы, но я чувствую: женщина узнает чужой запах на своей территории мгновенно. Ольга. Она была здесь. Сидела на моем месте, рядом с моим мужем.

Тошнота подкатывает к горлу волной. Судорожно нащупываю кнопку стеклоподъемника, опускаю окно. Холодный воздух врезается в лицо, но это хорошо – не дает задохнуться от удушающего запаха предательства. Сколько раз я не замечала его раньше? Или это первый раз?

Прикусываю губу до металлического привкуса крови. Боль отрезвляет, удерживает в реальности, не дает сорваться в истерику. Только не при Алинке.

Возле нашего подъезда Егор плавно тормозит и глушит мотор. Тишина обрушивается как лавина. Слышу его дыхание, размеренное, глубокое, будто ничего не случилось. И мое собственное – рваное, поверхностное, на грани паники. В висках стучит пульс.

– Я понесу ее, – его голос после долгого молчания звучит чужим, хриплым.

– Нет, – отказ вылетает резче, чем я намеревалась, но мне всё равно. – Я сама.

Выбираюсь из машины неловко.

В лифте стоим по разные стороны кабины, как чужие. Он смотрит на светящиеся цифры этажей, я на макушку дочери. Между нами метр пространства, но кажется, что целая пропасть.

Квартира встречает запахом дома – сложным коктейлем из детских фломастеров, вчерашней выпечки и того неуловимого аромата обжитого пространства. На холодильнике магнитами прикреплены Алинкины рисунки, кривые человечки с палочками вместо рук. «Мама, папа, я» – подписано корявыми буквами. Сердце сжимается так больно, что перехватывает дыхание.

Несу дочку в спальню, ногой толкаю дверь. В полумраке различаю силуэт кровати с балдахином – Егор потратил целый день на сборку, ругаясь на китайскую инструкцию и расплывчатые схемы. Я тогда смеялась, приносила ему пиво и бутерброды. Мы были счастливы. Или мне только казалось?

Кладу Алинку на кровать, она даже не просыпается. Натягиваю на нее пижаму – ту самую, с котятами, которую она выбирала сама. Укрываю одеялом, и дочь инстинктивно сворачивается клубочком, подтягивая коленки к груди. Защитная поза.

На тумбочке в лунном свете блестит ночник – подарок от тети Оли. Сдерживаю порыв, чтобы не швырнуть его в стену. Целую дочку в щеку – соленую от высохших слез, и выхожу, осторожно притворив дверь.

Из кухни доносится грохот посуды, шипение кофемашины. Егор делает кофе. Как всегда в стрессовых ситуациях – это его способ занять руки, выиграть время. Иду туда, хотя ноги ватные и каждый шаг требует усилий.

Он стоит спиной ко мне, и я вижу, как напряжены его плечи под рубашкой. Насыпает сахар, и рука дрожит – белые крупинки сыплются мимо чашки на серую столешницу.

– Будешь кофе? – спрашивает, не оборачиваясь. Почувствовал, как я вошла.

– Нет.

Опускаюсь на стул.

Он поворачивается с чашкой в руках, движения четкие, уверенные – врачебная привычка контролировать каждый жест не изменяет ему даже сейчас. Садится напротив, и я невольно отмечаю, как он автоматически выпрямляет спину, разворачивает плечи – поза человека, привыкшего каждый день принимать решения о жизни и смерти.

При ярком свете кухонной лампы вижу темные круги под глазами, небритые щеки, но это не делает его слабее. Наоборот, есть что-то хищное в этой усталости, что-то опасное. Как у хирурга после двенадцатичасовой операции: он измотан, но всё еще способен оперировать без дрожи в руках.

Муж смотрит на меня прямо, не прячет взгляд, и в этом весь Егор. Даже сейчас, будучи загнанным в угол, он не чувствует вины и, похоже, не спешит с оправданиями.

– Полин... – начинает он, и в голосе та же интонация, с которой он обычно пресекает панику родственников пациентов. Спокойная уверенность человека, который контролирует ситуацию, даже когда всё летит к чертям.

Но я больше не та наивная девушка, которую можно успокоить властным тоном. Резко вскидываю руку, обрывая его.

– Как долго?

Он сглатывает, но взгляд остается прямым и жестким. Откидывается на спинку стула, поза расслабленная, даже слегка раздраженная – словно я отвлекаю его от важных дел пустыми подозрениями.

– Полина, давай без истерик. Что конкретно ты хочешь услышать?

Тон покровительственный, как будто я капризный ребенок, которого нужно утихомирить.

– Как долго ты спишь с женой моего брата?

Он морщится, словно от дурного вкуса во рту. Делает глоток кофе и ставит чашку на стол. Несколько секунд молчит, обдумывая, потом вздыхает и трет лицо ладонями – жест человека, готового к неприятному признанию.

– Хорошо, Полина. Ты права. Я спал с Ольгой. Я изменил тебе.

Несмотря на ошеломляющую ясность этого признания, я смотрю на него и чувствую, как во мне поднимается крошечная, почти призрачная надежда. Может быть, сейчас он расскажет правду? Всю правду? Может быть, тогда будет шанс. Крошечный, но шанс.

– Расскажи, как это было, – прошу я тихо, давая ему возможность высказаться.

Он снова откидывается на спинку стула, смотрит в потолок, словно собирается с мыслями.