После измены. Я вернулся за тобой, жена!

13

– Тридцать четыре недели! Схватки, кровь... Егор, приезжай. Мне страшно…

– Егор? – зову я его тихо и выгибаю бровь.

Жду, что он ответит Ольге.

Муж смотрит на меня в этот момент, я тоже не отвожу взгляда и гляжу на него флегматично. Не то чтобы я равнодушна, просто так устала, что не могу выдавить из себя ни единой эмоции, хотя внутри меня всё аж пылает и горит, а саму меня буквально лихорадит.

Взгляд у меня наверняка болезненный, я впиваюсь ногтями в ладони, чтобы хоть немного себя отрезвить, но не выходит. Становится только хуже, и я держусь из последних сил.

– Она может потерять ребенка, – шепчет он, казалось, одними губами и опускает взгляд в пол.

И он мне о многом говорит. Даже не знай я наверняка, что это его ребенок, была бы полной дурой, чтобы не понять этого сейчас.

– Убирайся, – бросаю я ему и отворачиваюсь. Нет сил смотреть на предателя.

Он убавляет громкость динамика на телефоне, но я слышу неподдельные, пропитанные горем и страхом, рыдания Ольги. Еще вчера я бы первая кинулась к ней на помощь, а сегодня во мне умирает даже сострадание. Становится страшно, что я становлюсь равнодушной ко всему стервой, и меня охватывает горечь от осознания, что сотворили со мной самые родные люди.

– Поверь мне, родная. Как вернусь, мы снова поговорим, хорошо? Это ведь твой… твой племянник может умереть… – шепчет Егор, а я едва не хохочу. Зло. Цинично.

– Проваливай, я не хочу тебя видеть, – говорю я тихо себе под нос, так как голос сел, но муж этого будто не слышит. Кидается ко мне, разворачивает к себе, не ощущая моего вялого сопротивления и целует.

– Я должен помочь. Ты же всё понимаешь, родная. Скоро вернусь, и мы поговорим. Люблю тебя, – выдыхает он мне в губы и уже несется к двери, на ходу хватая ключи и куртку.

Я же продолжаю стоять посреди кухни, прижимая пальцы к губам. На них еще горит след его поцелуя – торопливого, виноватого, лживого.

Звук захлопнувшейся двери еще несколько секунд вибрирует в воздухе, а потом на квартиру обрушивается тишина. Плотная, звенящая.

Я стою посреди кухни, вцепившись пальцами в край столешницы из искусственного камня. Камень холодный, он вытягивает тепло из моих ладоней, но я этого почти не чувствую. Меня бьет озноб, хотя в квартире тепло.

На столе остывает чашка с кофе, который он не допил. Рядом – скомканная салфетка. Я смотрю на нее и физически ощущаю, как внутри меня, где-то в районе солнечного сплетения, разрастается ледяная воронка. Егор только что был здесь. Я всё еще чувствую его запах – смесь дорогого табака, одеколона и... лжи.

Я провожу ладонью по губам, пытаясь стереть фантомное ощущение его прощального поцелуя. Тру с силой, до боли, будто хочу содрать кожу. Мне грязно. Мне невыносимо грязно, словно меня вываляли в помоях.

– Всё, – говорю я вслух, и мой голос звучит странно, глухо в пустой комнате.

Что-то щелкает внутри. Предохранитель перегорел. Больше нет страха, нет надежды, нет попыток понять. Осталась только брезгливость и желание очистить свое пространство.

Я иду в спальню.

Вхожу в гардеробную. Включаю верхний свет, яркий, безжалостный. Здесь пахнет кедром и лавандой – саше, которые я раскладывала сама. Подхожу к его секции. Идеальные ряды вешалок. Кашемир, шерсть, хлопок. Его вещи, которые я выбирала, гладила, сдавала в химчистку.

С верхней полки с натугой стягиваю большой чемодан.

Я открываю его, и молния резко взвизгивает, от чего я вздрагиваю.

Протягиваю руку к вешалкам. Пальцы касаются мягкой фланели его домашней рубашки. В памяти проносится вспышка, он в этой рубашке, с Алиной на руках, читает ей сказку. Картинка такая живая, теплая, что меня сгибает пополам от острой рези в груди. Но я выпрямляюсь.

Я срываю рубашку с вешалки. Ткань сопротивляется, цепляется, но я дергаю резко. Швыряю ее в чемодан.

Следом летит синий джемпер. Колючая шерсть колет ладони. Джинсы – тяжелые, грубые. Я не складываю их. Я запихиваю их, утрамбовываю, комкаю. Мои движения резкие, рваные.

– Убирайся, – шепчу я, запихивая его кроссовки в пакет. – Убирайся к ней.

Чемодан наполняется быстро, вещей так много. что он едва закрывается. Я наваливаюсь на крышку всем телом, коленом упираюсь в упругий бок, заставляя молнию сойтись.

Когда второй чемодан и спортивная сумка набиты до отказа ноутбуком, зарядками и прочим хламом, я чувствую, как по спине течет пот, а руки дрожат от напряжения.

Я хватаю ручки и тяну всё это в коридор. Тяжело. Очень тяжело. Но эта тяжесть мне нравится. Она настоящая.

Тащу их по коридору. Колесики глухо рокочут по паркету, как отдаленный гром. Открываю входную дверь. Выталкиваю один чемодан на лестничную площадку. Потом второй. Они заваливаются на бок, беспомощные и жалкие.

Я закрываю дверь. Поворачиваю замок.

Один оборот.

Второй.

Прижимаюсь лбом к прохладному металлу двери и закрываю глаза. Тишина.

Сил не осталось. Ноги подкашиваются, и я бреду в спальню, сдирая с себя одежду на ходу. Падаю на кровать. Подушка пахнет свежестью кондиционера. Я зарываюсь в нее лицом, и темнота накрывает меня мгновенно, как тяжелое ватное одеяло.

...Сквозь сон пробивается что-то теплое. Мягкое. Живое.

Я чувствую прикосновение маленькой ладошки к своей щеке. Пальчики, пахнущие сном и печеньем, перебирают мои волосы.

– Мам... – тихий, сонный шепот.

Я разлепляю глаза. Полумрак. Бросаю взгляд на окно, кажется, еще раннее утро.

Алинка.

Она стоит рядом с кроватью, в своей пижамке с котятами, взлохмаченная, теплая от сна. Мой маленький воробышек.

– Иди ко мне, – шепчу я, откидывая одеяло.

Она тут же ныряет ко мне, как в норку. Маленькое горячее тельце прижимается к моему боку. Я обхватываю ее руками, зарываясь носом в ее пушистую макушку.

Господи, как она пахнет... Молоком, теплом, абсолютным счастьем. Этот запах – лучший антидепрессант в мире. Он заполняет легкие, вытесняя всю мою горечь без остатка.