После измены. Я вернулся за тобой, жена!

18

Просыпаюсь рывком, будто кто-то толкнул в плечо. Сердце колотится, во рту сухо, и я несколько секунд лежу неподвижно, пытаясь понять, где нахожусь. Потолок. Люстра. Моя спальня.

Рядом пусто. Подушка Егора холодная, нетронутая.

Точно. Он спит в гостиной. На полу. Потому что диван я ему не предложила, а сам он не попросил.

Встаю, накидываю халат. Ноги сами несут меня на кухню, подальше от мыслей, к привычным действиям. Кофе. Чашка. Сахар. Нормальное утро нормальной женщины.

Но по дороге взгляд цепляется за гостиную.

Егор лежит на спине, одна рука закинута за голову, плед сбился к ногам. Футболка задралась, обнажая плоский живот с рельефными кубиками пресса. Он никогда не пропускал тренировки, даже после ночных дежурств. Широкие плечи, мощная грудная клетка, которая мерно вздымается. Даже во сне его тело выглядит напряженным, собранным. Тело человека, привыкшего контролировать всё вокруг.

Всего несколько дней назад я просыпалась рядом. Водила пальцами по рельефу мышц, пока он не перехватывал мою руку и не притягивал к себе.

Отворачиваюсь так резко, что в шее что-то хрустит.

Кухня. Кофеварка. Кнопка. Механические действия успокаивают, не дают думать. Достать чашку, ту, синюю, с отколотым краем. Насыпать сахар, две ложки, как всегда. Подождать, пока машина прогреется. Смотреть, как темная струйка льется в чашку, и ни о чем не думать.

Телефон на столе вибрирует.

Вздрагиваю, едва не опрокинув чашку. На треснутом экране высвечивается: «Мама».

Смотрю на это слово секунду, другую. Палец зависает над кнопкой ответа. Не хочу. Не готова к маминым вопросам про Егора, про планы на выходные, про «когда вы наконец второго родите». Не готова врать, а говорить правду тем более.

Но не ответить нельзя. Мама будет волноваться, перезванивать каждые пять минут, потом позвонит папе на работу, потом, не дай бог, приедет сама. А у нее сердце.

– Алло, мам.

– Полиночка!

Голос звенит, непривычно высокий. Мама всегда говорит тихо, размеренно. Учительница начальных классов с тридцатилетним стажем, привыкла контролировать интонации даже дома. А тут почти звенит. И от этого звона у меня что-то сжимается внутри.

– Доченька, ну почему ты молчишь? Я всю ночь не спала, думала, позвонишь, расскажешь!

– О чем, мам?

– Как о чем?

В ее голосе искреннее изумление. Будто я должна знать что-то важное, что-то радостное, а я не знаю. И от этого изумления мне становится не по себе.

– Оленька же родила! Мальчика! Вчера вечером звонила, такая счастливая, плакала...

Пальцы на чашке немеют. Кофе обжигает ладонь сквозь керамику, но я не чувствую.

– Антошенькой назвала, представляешь? В честь нашего...

Голос мамы ломается. Я слышу, как она сглатывает, берет паузу. Знаю эту паузу. Мама так делает, когда пытается не расплакаться. После похорон Антона эти паузы стали частыми. Слишком частыми.

– Мам...

– Подожди, дай скажу.

Она не слышит меня. Не хочет слышать, слишком переполнена тем, чем хочет поделиться.

– Я так рада, Полиночка. Так рада. Это же... это же частичка Антоши. Понимаешь? Он ушел, а частичка осталась. Внук. Мой внук.

Опускаюсь на стул. Ноги вдруг перестают держать. Обхватываю чашку обеими руками. Пальцы ледяные, хотя в квартире тепло, хотя кофе горячий. Холод идет изнутри.

– Я вот думаю, надо им помочь.

Голос мамы меняется, становится деловитым. Тем самым, которым она тридцать лет организовывала родительские собрания и школьные праздники. Когда мама говорит таким тоном, значит, решение уже принято.

– Оленька одна, без мужа, без работы. А тут еще малыш приболел, представляешь? Она так расстроилась, так расстроилась...

Приболел. Я сглатываю вязкую слюну.

– Говорит, лекарства нужны, уколы какие-то, капельницы. Я спрашиваю: Оленька, сколько надо? А она мнется, отказывается. Скромная такая, гордая. Антоша такой же был, никогда ничего не просил, даже когда в институте голодал, помнишь?

Скромная. Гордая. У меня темнеет в глазах. Эта тварь, которая спала с моим мужем за спиной у моего брата, которая рыдала на его похоронах крокодиловыми слезами, которая била мою дочь и называла ее отродьем, теперь еще и скромничает? Мнется? Отказывается?

Какая виртуозная игра. Какое филигранное исполнение роли бедной вдовы.

При упоминании брата закрываю глаза. Антон. Мой старший брат. Который учил меня кататься на велосипеде, придерживая седло, пока я не начала крутить педали сама. Который дрался за меня во дворе, когда мальчишки дразнили меня рыжей. Который плакал на моей свадьбе, единственный раз, когда я видела его слезы, и говорил Егору: «Обидишь сестру, убью».

А его жена в это время уже, наверное, строила глазки моему мужу. Или позже? Какая разница. Она предала его. Предала живого, а теперь наживается на мертвом.

– Ну я и сама предложила, – мама продолжает, не замечая моего молчания. – Мы с папой отправили ей сто тысяч. Это, конечно, не всё, но сколько было. На дачу откладывали, крышу перекрыть, но какая крыша, когда внук болеет? Правда же, доченька?

Сто тысяч.

Внутри что-то вспыхивает. Жаркое, темное, удушающее. Ярость поднимается волной, заливает грудь, горло, бьет в виски.

Она посмела. Эта наглая дрянь посмела звонить моим родителям. Родителям человека, которому она изменяла. Плакать им в трубку, давить на жалость, выжимать из них последние копейки. Из пожилых людей, которые полгода не могут оправиться от смерти сына. Из моей мамы с больным сердцем.

И они отдали. Всё, что было. На крышу копили целый год, отказывались брать деньги у меня, экономили, а эта... эта...

Смотрю в окно. За стеклом серое ноябрьское утро, фонари еще горят желтым больничным светом, редкие машины ползут по мокрому асфальту. Нормальное утро. Нормальный город. А внутри меня пожар. И пустота. Одновременно.

– Мам, а что за болезнь? Она сказала тебе?