После измены. Я вернулся за тобой, жена!

19

Голос звучит ровно. Удивительно ровно для того, что я сейчас чувствую.

– Ой, я записала даже, подожди... Где же бумажка... А, вот!

Шуршание. Мама ищет очки, потом бумажку, потом снова очки.

– Лимфо... лимфогра...

Она запинается на сложном слове. Моя мама, которая безупречно выговаривает «дифференциация» и «коммуникативный», запинается.

– Лимфогранулема, кажется так… В общем, что-то сложное. Но врачи говорят, лечится. Главное, вовремя начать.

Венерическая лимфогранулема.

Мама прочитала правильно. Просто не поняла значения. А я поняла. У меня такой же диагноз. Тот самый, которым меня заразил муж. Который заразился от Ольги.

От Ольги, которая теперь доит моих родителей.

Круг замкнулся.

И эта мразь еще посмела просить деньги на лечение болезни, которой сама же всех заразила. На лечение ребенка, который болен по ее вине.

Меня трясет. Мелко, противно. Костяшки пальцев белеют на чашке.

– Мам, послушай...

– Полиночка, ты чего как будто грустная? Не бойся за маленького, это лечится, всё будет хорошо! Радоваться надо!

Ее голос снова звенит, и от этого звона у меня начинает болеть в груди. Физически болеть, тупо, давяще, будто кто-то положил на ребра камень.

– У нас внук! У тебя племянник! Алиночке братик двоюродный. Вот вырастут, будут дружить, как вы с Антошей...

Мама всхлипывает. Открыто, не сдерживаясь. Значит, одна дома, папа ушел на работу. При папе она держится, а одна позволяет себе.

– Ты приедешь на выходных? Привези Алиночку, я пирогов напеку. С капустой, как она любит.

Стискиваю чашку. Кофе давно остыл, а я так и не сделала ни глотка.

– Оленька мне фото прислала, такой хорошенький, такой маленький... На Антошу похож, я сразу заметила. Глазки такие же, и лобик...

Не похож. Не может быть похож. Потому что это не Антошин ребенок. И Ольга это знает. Знает и молчит. Знает и берет деньги. Знает и присылает фотографии, и говорит «спасибо», и называет их бабушкой и дедушкой.

Тварь. Расчетливая, хладнокровная тварь.

– Знаешь, доченька...

Голос мамы теплеет, становится мечтательным. Таким голосом она читала мне сказки в детстве, таким голосом говорила «всё будет хорошо», когда я болела.

– Я ведь уже и не надеялась. После похорон думала, всё, конец. Нет больше Антоши, и никогда не будет. А тут внук. Его кровь, его продолжение. Господи, Полин, я полгода не жила, существовала. Вставала утром и не понимала, зачем. Ложилась вечером и не хотела просыпаться. А теперь... теперь есть ради чего.

Вот оно.

Вот то, что ломает меня окончательно. Не деньги, деньги можно вернуть. Не наглость Ольги, хотя от одной мысли о ней меня мутит. А этот голос. Этот дрожащий от слез голос матери, которая полгода ходила как тень, похудела на десять килограммов, перестала красить волосы и следить за собой. И вот, впервые за эти страшные месяцы, звучит живой.

Ольга украла у нее не только деньги. Она украла надежду. Подсунула фальшивку вместо настоящего внука. Дала маме смысл жить, который построен на лжи. И когда правда всплывет, а она всплывет, мама рухнет. Потеряет Антона во второй раз.

Как сказать ей правду?

Как сказать: «Мам, это не Антошин ребенок. Это ребенок моего мужа. Ольга тебя обманывает. Она спала с Егором, пока Антон был жив. Она использует твое горе, чтобы выкачивать деньги».

Как произнести эти слова и не убить ее?

– Мам, я перезвоню позже, ладно? Мне надо Алину собирать.

Вру. Алина еще спит. Но я не могу больше, горло перехватывает, еще секунда, и голос сорвется. Или я закричу. Или скажу всё как есть.

– Конечно, доченька. Целую вас. Алиночку обними от бабушки.

Пауза. Короткая, почти незаметная.

– И Егору привет, скажи, молодец, что жену бережет. Хороший он у тебя. Надежный.

Отбой.

Сижу неподвижно. В тишине слышно, как тикают часы на стене, подарок мамы на новоселье, старинные, с кукушкой, еще бабушкины. Тик-так. Тик-так. Равнодушный звук, которому всё равно, что происходит в этой кухне. Что происходит в моей жизни.

Надежный. Хороший. Бережет.

Хочется смеяться. Или выть. Или швырнуть эту чертову чашку в стену.

Вместо этого встаю. Открываю холодильник. Достаю яйца, масло, сыр. Руки сами знают, что делать: включить плиту, поставить сковороду, разбить три яйца в миску. Восемь лет одних и тех же движений. Каждое утро. Он любит омлет с сыром, не пережаренный, чуть влажный внутри.

Взбиваю венчиком. Добавляю щепотку соли. Тру сыр на мелкой терке.

И вдруг замираю.

Что я делаю?

Стою с теркой в руке, смотрю на миску с яйцами и не понимаю, как я здесь оказалась. Тело само, на автопилоте, по накатанной за годы колее.

Не буду я ему готовить.

Не буду.

Ставлю терку на стол. Отодвигаю миску. Руки дрожат.

Восемь лет. Каждое утро. Омлет, кофе, поцелуй в щеку, «хорошего дня, родная». А он в это время... всё это время...

Глаза начинает щипать. Горячее подкатывает к векам, и я зажмуриваюсь, до боли стискивая челюсти. Нет. Не сейчас. Не из-за него. Хватит.

Глубокий вдох. Еще один. Открываю глаза.

Выливаю яйца в раковину. Смотрю, как желтая жижа закручивается в воронку и исчезает в сливе.

Вот так.

Воздух за спиной сгущается. Я чувствую его присутствие раньше, чем слышу шаги. Всем телом, кожей, каким-то звериным чутьем, которое выработалось за восемь лет совместной жизни. Он всегда заполнял собой пространство. Входил в комнату, и комната словно бы становилась меньше.

Не оборачиваюсь.

_______

Дорогие читатели, приглашаю вас в свою невероятно эмоциональную новинку про предателя, который думал, что его жена закроет глаза на его вторую семью.

Развод. Никогда не прощу!

https://litnet.com/shrt/kSK5