После измены. Я вернулся за тобой, жена!

20

Слышу шаги. Тяжелые, уверенные.

Голос низкий, чуть хриплый со сна:

– Ты чего так рано?

Не оборачиваюсь. Продолжаю смотреть в окно на серое утреннее небо.

Его отражение мелькает в темном стекле. Высокий силуэт, широкие плечи, которые перекрывают половину дверного проема. Он оглядывает кухню, останавливается взглядом на раковине, на пустой миске, на терке с остатками сыра. Понимает.

– Ты что-то готовила?

Не отвечаю.

Он подходит к кофеварке, наливает себе кофе. Открывает холодильник, достает молоко. Бытовые звуки, такие привычные. Еще неделю назад они были фоном нашей жизни, а теперь каждый царапает по нервам.

– Кто звонил?

Молчу.

Он садится напротив. Не спрашивая разрешения, не выжидая, просто садится, как хозяин. Потому что он и есть хозяин. Был. Всегда решал, когда нам говорить, о чем, как долго. Я этого даже не замечала, казалось естественным, что он всегда ведет.

Сейчас его присутствие давит. Он слишком большой для этой кухни. Его здесь слишком много.

Рискую поднять глаза.

Он смотрит на меня в упор. Темные глаза, тяжелый взгляд, тот самый, под которым пасуют медсестры и молодые ординаторы. Волевой подбородок с утренней щетиной, жесткая линия рта.

– Так и будешь молчать?

Голос мягкий, обволакивающий. Он умеет так говорить, словно заворачивает в одеяло. Раньше от этого голоса я таяла. Сейчас меня от него тошнит.

– Мама звонила.

Пауза. Он ждет продолжения, отпивая кофе. Собирает информацию, прежде чем реагировать. Просчитывает. Как всегда.

– Твоя любовница вчера звонила моим родителям.

Чашка замирает на полпути ко рту. Но только на секунду, потом он спокойно делает глоток и ставит ее на стол. Контролирует себя. Всегда контролирует.

– Полин, давай без ярлыков. Что конкретно произошло?

Без ярлыков. Меня передергивает. Он и сейчас пытается управлять разговором, задавать тон, ставить рамки. Как на планерке с подчиненными.

– Ольга. Позвонила. Моим родителям. Вчера вечером.

Говорю раздельно, четко. Вбиваю каждое слово, как гвоздь. И слежу за его лицом. Ни один мускул не дрогнул. Только желваки чуть перекатились под кожей.

– Плакала. Рассказывала, как ей тяжело одной с больным ребенком. Какая она бедная, несчастная вдова.

– И?

– И они отправили ей сто тысяч рублей.

Тишина. За окном сигналит машина, резко, коротко.

– Все накопления на дачу. Отправили на лечение твоего сына.

Он откидывается на спинку стула. Скрещивает руки на груди, мышцы под футболкой напрягаются, обрисовываются четче. Защитная поза, но у него она выглядит как поза хозяина положения. Даже сейчас. Даже так.

– Она не должна была этого делать. Я с ней поговорю.

Не «мне жаль». Не «это ужасно». «Она не должна была». Констатация факта. Ошибка в расчетах, которую нужно исправить.

– Ты с ней поговоришь?

Моя усмешка выходит кривой, злой.

– Интересно, как. По телефону? Или лично заедешь проведать сына, заодно обсудить финансы? Может, в постели удобнее будет?

– Полина, прекрати.

Он произносит мое имя с нажимом. Предупреждение. Раньше я замолкала, когда он так говорил. Сейчас только сильнее завожусь.

– Что прекратить? Называть вещи своими именами?

– Ты не в том состоянии, чтобы...

– Не смей!

Голос срывается на сдавленный крик, и я сама пугаюсь его громкости. Но остановиться уже не могу. Помня, что в соседней комнате спит Алинка, перехожу на громкий шепот.

– Не смей говорить мне, в каком я состоянии!

Егор подается назад. Впервые за весь разговор в его глазах мелькает что-то похожее на растерянность. Но он тут же берет себя в руки.

– Хорошо. Я понимаю, ты расстроена. Давай обсудим это спокойно.

– Спокойно?!

Смеюсь. Истерично, некрасиво. Чувствую, как трясутся руки.

– Знаешь, как она назвала ребенка?

Он молчит. Но я вижу, как напрягается его шея.

– Антон. В честь моего брата. Которому она изменяла. С тобой.

Вижу, как он сжимает челюсть. Мышцы на скулах каменеют.

– Антошенька. Моя мама плачет от счастья, думает, это внук от ее мертвого сына. Частичка Антоши, как она говорит. Единственное, что от него осталось. Единственное, ради чего стоит жить.

Голос дрожит. Ненавижу себя за эту дрожь, но ничего не могу поделать.

– Полин, послушай...

– Нет, это ты послушай!

Вскакиваю. Стул с грохотом отлетает назад. Он тоже встает, инстинктивно, и мы стоим друг напротив друга. Он выше на голову, шире в плечах, но мне плевать. Я уже не боюсь.

– Моя мать угасала от горя. Полгода! Не ела, не спала, таблетки горстями глотала. А эта тварь позвонила ей и дала надежду. Фальшивую, лживую надежду. И содрала за эту надежду сто тысяч! И ты стоишь тут и говоришь мне успокоиться?!

Егор делает шаг ко мне. Кладет руки мне на плечи, тяжелые, горячие. Пытается притянуть к себе.

– Полин, я понимаю...

– Не трогай меня!

Отталкиваю его. Со всей силы, обеими руками. Он отшатывается, в глазах тлеет злость, настоящая, темная, и у меня на секунду мелькает безумная мысль, что он сейчас ударит. Но он только сжимает кулаки и шумно выдыхает.

– Хорошо. Не буду трогать.

Голос уже не мягкий. Жесткий, холодный. Наконец-то настоящий.

– Я верну деньги твоим родителям. Сегодня же. Это я могу исправить.

– А остальное? Остальное ты тоже исправишь?

Наши взгляды сцепляются. Я заставляю себя не отводить глаза первой. Раньше не получалось, его взгляд всегда был сильнее. Сейчас мне помогает злость.

– Ты мне клялся, что это было после похорон. Один раз. По пьяни. От горя. А она родила через четыре месяца после смерти Антона.

Пауза. Длинная, тягучая. Он не мигает, не дергается. Стоит неподвижно, как скала.

– Я умею считать до девяти, Егор. Так когда ты начал ее утешать? До похорон или после?

– Следи за языком.

Рычит. Почти рычит. Вот он, настоящий Егор.