После Нашей Эры. Книга 1: Северное Королевство

ГЛАВА 1: ЖРЕБИЙ РЕГРАДА

Их разделили в туманное утро, когда один поехал в железной клетке за горизонт, а другой остался в люльке под закопчённым потолком. С тех пор каждый ищет другого, даже не зная, что ищет. Просто спотыкается на ровном месте, когда брату больно, и дышит глубже, когда тому легче.
Деревня Реград лежала на самом краю Лунной Пустоши, точно заноза под ногтем умирающего мира. Здесь, где дороги из рваного, никем не тёсаного камня уползали в молочный туман и никогда не возвращались обратно, само время текло иначе — вязко, тяжело, как смола по коре сосны. Жители не знали, кто возвёл их стены из странного серого бетона, покрытого сетью трещин, похожих на старческие морщины древних богов, забывших этот край. Они не умели читать — грамота была уделом старейшин да церковных писцов с их тощими, пахнущими кожей книгами, — но свято верили в одно: мир умирает. И чтобы не умереть вместе с ним раньше срока, нужно строго-настрого соблюдать Порядок.
Порядок был жесток, но прост: в каждой деревне не может обитать больше трёх сотен душ. Если число превышает заветный предел — грядёт жертва. Жребий, брошенный дрожащей рукой, сам выбирает лишних, а потом из тумана является адская колесница и увозит обречённых в Бастион, где они, как шепчутся по углам, будут служить самому королю.
Никто, ни один человек, никогда оттуда не возвращался.
В тот день, когда у деревенского гончара Гедриха родилась двойня, старая повитуха Мара — та, что приняла на свет не одно поколение реградцев, — вышла из дома с лицом белым, как рубаха покойника.
— Два мальчика, — одними губами прошептала она соседке, торопливо крестившейся у плетня. — Здоровые. Горластые. Оба — как пиявки, вцепились в жизнь.
Соседка перекрестилась древним знаком — полумесяц, перечёркнутый молнией, — хотя никто уже не помнил, что он означал на самом деле.
Слух разлетелся быстрее осеннего ветра, гонящего сухие листья по выжженной земле. Уже к вечеру в дом гончара, пропахший глиной и кислым молоком, явились писцы. Двое в чёрных балахонах, от которых пахло затхлым подвалом и чернилами — запахом власти. Они не поздоровались, не предложили помощи, даже не сняли капюшонов, хотя на улице стояла духота. Просто раскрыли свои тонкие книги, где именами были исчерчены страницы до полупрозрачности, и спросили, не поднимая глаз:

— Имена?
— Беренгар и Каэл, — ответил Гедрих, глядя в пол. В его голосе не было злости — только усталость человека, который знает, что спорить с церковью бесполезно, как бесполезно просить дождь не мочить землю.
— Лишние, — отрезал старший писец. Его перо уже скрипело по пергаменту. — Жребий — через седмицу.
Ильма, жена Гедриха, измождённая родами до синевы под глазами, всхлипнула — тонко, по-звериному, и тут же зажала рот ладонью, поняв, что лишний звук может стоить жизни. Её муж сжал кулаки так, что ногти впились в мозолистую плоть. Но спорить со служителями — всё равно что подписать смертный приговор всей семье. В Реграде помнили такие случаи.
Писцы ушли так же молча, как и пришли, растворившись в сумерках. А по деревне поползли слухи, тяжёлые, как свинцовые тучи, набухшие грозой.
— Двойня — всегда знак, — судачили женщины у колодца, набирая воду в рассохшиеся вёдра. — Только не поймёшь: к худу аль к добру?
— Помнишь, три года назад в соседней деревне тоже родились двое? — шептала толстая Герта, раздувая ноздри. — Увезли обоих. Прямо из люлек вынули. А мать следом удавилась на чердаке.
— Молчи, — осадили её соседки, оглядываясь на тёмные окна домов, где могли сидеть доносчики. — Ещё услышат. Тогда и мы за компанию в колесницу сядем.
Через семь дней, на рассвете, колокол на площади загудел трижды. Низкий, надрывный звук пополз над мокрыми от росы крышами, заставляя птиц срываться с ветвей и улетать прочь, к лесу, который никто не решался называть по имени. Люди бросали работу — кто месил тесто, кто чинил плуг, кто доил козу — и молча стекались к центру.
Собирались быстро, с той пугающей слаженностью, какая бывает только у стада перед бурей. Старики, дети, женщины с потухшими глазами, мужчины, сжимавшие в руках заступы и молоты — не для битвы, а для тяжести, чтобы не упасть. Все шли на площадь, туда, где возвышался деревянный помост, почерневший от времени и дождей, а на нём — закрытый ящик с узкой прорезью: Жребий.
Совет старейшин уже занял свои места. Они сидели на скамьях с резными спинками — единственном украшении во всей деревне, если не считать ржавого колокола. Шестеро древних, как эти камни, мужчин в грубых, протёртых на локтях плащах, с глазами, привыкшими смотреть в землю. Рядом с ними — писец от церкви, молодой ещё, с острым, точно мышиная морда, носом и быстрыми, бегающими глазами. Он раскрыл книгу, обмакнул перо в чернильницу, притороченную к поясу.
— Именной список! — провозгласил верховный старейшина, хромой Матфей, стукнув посохом о доски помоста.
Писец начал читать. Каждое имя отзывалось в толпе тихим выдохом, будто люди выдыхали душу. Дойдя до конца, он сделал паузу — красивую, театральную, — обвёл взглядом площадь.
— В Реграде триста два жителя. Превышение — двое. По закону Порядка, сегодня мы вынем из урны два жребия.
В урне — грубо сколоченном ящике из некрашеного дуба — лежали деревянные бирки. На каждой было вырезано имя. Тех, кто не был старейшиной, не носил церковного сана, не имел особой королевской грамоты. То есть — почти всех. Мужчин, женщин, детей, грудных младенцев — у всех, кроме самых избранных, было одинаковое право умереть.
— Жребий справедлив, — продолжал Матфей, и голос его дребезжал, как старое жестяное ведро. — Сам Бог укажет перстом, кому уйти. Не ропщите.
Толпа молчала. Кто-то судорожно крестился тем самым забытым знаком. Кто-то сжимал руки детей так, что те начинали плакать, и тогда матери затыкали им рты ладонями, шепча: «Тише, тише, услышат».
Первым тянуть вызвали кузнеца Грома — здоровенный детина с обожжённым лицом, где здоровая кожа мешалась с розовыми рубцами, похожими на карту неведомой страны. Он не боялся ничего, кроме церкви. Сунул руку в прорезь — широкую ладонь, всю в мозолях и старых ожогах, — нащупал бирку, вытащил.
Писец взял деревяшку, поднёс к глазам.
— Мейнард, сын Торбьёрна, — прочитал он скрипучим голосом.
Из толпы донёсся сдавленный, похожий на хрип крик. Мейнард был старым пастухом, которого в деревне никто не замечал — как придорожный камень или старый пень. Он пас коз на северном склоне, никого не трогал, никому не перечил. Он сам шагнул вперёд, и все увидели его лицо — серое, землистое, как у мертвеца, но спокойное. То спокойствие, какое бывает у человека, который давно ждал конца и наконец дождался.
— Значит, так тому и быть, — сказал Мейнард. Голос его не дрогнул. — Не век же коз пасти.
Он встал справа от помоста, туда, где место для меченых — пустое пространство, которое никто не решался занимать.
Вторым потянула женщина — вдова с тремя дочерьми, худая, как щепка, с руками, стёртыми в кровь о прялку. Она подошла к урне, не глядя ни на кого. Глаза её были сухими, красными, — она выплакала все слёзы ещё ночью. Рука у неё тряслась, и бирка выпала, ударилась о край прорези, звякнула.
Писец поднял её, даже не обтерев от пыли.
— Беренгар, сын Гедриха, — огласил он.
Тишина стала вязкой, как дёготь летом. Её можно было резать ножом. Можно было пробовать на вкус — горечь и смола.
Гедрих сделал шаг вперёд, и толпа расступилась перед ним, точно перед зачумлённым. Из-за его спины выглянула Ильма — бледная, с чёрными кругами под глазами, с искусанными в кровь губами. В руках она держала свёрток из овчины, в котором тихо посапывал один из близнецов — розовый кулачок торчал наружу. Другой остался дома, в люльке, подвешенной к потолку — старый обычай, чтобы злые духи не добрались до ребёнка.
— Здесь ошибка, — сказал Гедрих. Голос его осип, словно он глотал битое стекло. — Беренгару нет и недели. Он даже глаз не открыл. Он не может идти. Он... он человеком ещё не стал.
— Жребий не ошибается, — отрезал Матфей, и губы его, тонкие, как лезвие бритвы, сжались в нитку.
В этот момент из толпы, шаркая лаптями и опираясь на корявую клюку, выступила старуха Мара. Вся сгорбленная, в выцветшем платке, из-под которого торчали седые, как пепел, космы. Она смотрела прямо — не на старейшин, не на писца — на колеблющуюся массу людей.
— Троих берёте? — спросила Мара, и голос её прозвенел, как удар по стеклу. — Или не заметили, что двойня — это два имени? Урна знает каждого. В ней лежит и Каэл. Тяните ещё раз. По закону.
Писец замер. Перо застыло в воздухе, уронив каплю чернил на белый пергамент — чёрное пятно, похожее на сгусток тьмы. Взглянул на старейшин. Старейшины переглянулись — быстрым, испуганным взглядом загнанных зверей.
Младший из них, кого звали Герт — ещё не старый, с живыми глазами, но уже с гнильцой в душе, — резко встал, опрокинув скамью.
— Мара, замолчи! — крикнул он, и лицо его налилось кровью. — Ты не имеешь права голоса. Ты — баба, да ещё и нищая. Кто тебя слушать будет?