После огня

Пролог

Декабрь 1940 года

 

- Дожди – это хуже всего. Попомните мое слово – за ночь все заледенеет. И без того на дороге скользко. А завтра хоть коньки обувай.

- По счастью, мы к вечеру будем на месте, господин оберштурмбаннфюрер.

- Петер, - поправил немец, - мы ведь с вами условились.

Ноэль только кивнул в ответ. Он смотрел в окно, по которому стекали прозрачные капли дождя. Мир за этими каплями был непроглядно серым. Линке прав – за ночь на землю ляжет мороз. И серый, от которого тошно, станет голубовато-белым. Такого цвета у матери было одно из театральных платьев. Это он помнил еще из детства. Правда, он совершенно не помнил, о чем был спектакль.

- Чем займетесь в Париже? – снова пристал Линке.

- Скорее всего, преподаванием. Это проще всего. Да и я не привык слишком напрягаться, если нет возможности что-то изменить.

- Ну уж потерпите немного. Мы вернем вам возможность работать в Египте. А до того я вполне успею свести вас кое с кем из Берлинского музея. Уверен, вам будет интересно. Великие умы и теперь бредят экспедициями. Как знать, быть может, едва мы успеем обернуться, как вновь увидим пирамиды Гизы, Долину царей и Немецкий дом.

- Если последний устоит, - усмехнулся Ноэль. – Не пирамида. Чуть ударишь – рассыплется.

Офицер рассмеялся и бросил небрежно:

- Да уж, у древнеегипетских зодчих нам еще поучиться.

- Но это же восхитительно, когда есть чему учиться, не так ли?

Линке не успел ничего ответить. Колеса со скрежещущим шумом заскользили по дороге – машину повело. Слишком скользко. И слишком быстро. Шофер вырулил на обочину, их тряхнуло, и автомобиль резко остановился.

- Леманн! – рявкнул офицер. – Следите, черт бы вас подрал, за дорогой!

Шофер обернулся к ним, и Ноэль, переводя дыхание, успел удивиться тому, насколько спокойно его лицо.

- Да, господин оберштурмбаннфюрер. Этого больше не повторится.

В сущности, ничего не повторится. Отдавая себе в том отчет, как никто из присутствующих, Ноэль промолчал.

В этот день он, обычно довольно разговорчивый, с трудом выдавливал из себя слова. А выдавливать было нужно. Он что-то плел о раскопках, на которые попал еще подростком с профессором Авершиным, о стоворотных Фивах, о ключе к расшифровке иероглифов, который он разрабатывал в группе профессора. Но это все было будто мимо. Просто описание картинки, которая всплывала в его памяти, но которая теперь была с изрядным налетом пыли. Ему казалось, что он карабкается на гору из хитросплетения слов, пробирается сквозь них к самой сути. А сути нет, и горы нет. Есть яма, черная, страшная яма.

Они все ехали. Петер что-то отвечал, о чем-то спрашивал. Ноэль, замолкая, буравил взглядом затылок шофера и часть его щеки, что была видна с заднего сиденья.

Прежде, кажется, еще только этим утром, он нервничал, ждал, мысленно торопил время. Теперь проще было думать о том, что они всего лишь едут в Париж, куда собирался его подбросить оберштурмбаннфюрер Линке. Все знали, как дружны молодой египтолог и офицер, большой любитель египтологии. А теперь египтолог ловил себя на мысли, что совсем не застал войны. Но однажды война застала его. Застала врасплох. И теперь тоже. Пулеметной очередью по колесам.

Неужели оно?

Оно было неизбежно.

И он сам к тому стремился последние шесть месяцев. С того самого дня, что отпечатался в нем на всю оставшуюся жизнь. Впрочем, эти секунды в машине отпечатаются тоже.

Затормозить не могли – тормоза не сработали. Съехали в кювет и заглохли.

Он запоздало вспомнил, что нужно пригнуться. И дернулся вниз под сиденье.

Немцы не успели. Мгновения не хватило.

Снайперы сработали четко. Всего два выстрела.

Первый – в висок оберштурмбаннфюрера. Тот и вздохнуть не успел. Завалился набок всей тяжестью, прямо на спину Ноэлю.

Второй – под ключицу шоферу. Тот еще хрипел, когда Ноэль скидывал с себя тело офицера.

Потом он распахнул дверцу машины, намереваясь немедленно ее покинуть. И вдруг услышал сквозь хрип и собственное неровное дыхание:

- Стой…

Обернулся. Шофер все еще дышал, все еще боролся с подступающей смертью, все еще не желал смириться.

- Стой! – снова выдохнул он, будто бы умоляя.

И Ноэль остановился, ведомый бог знает каким порывом. Потому что делать ему здесь было нечего, потому что людей этих он ненавидел. Безликости не было – у врагов были глаза, носы и уши этих двоих немцев.

Удерживая его взгляд своим, шофер рванул пуговицу шинели и зашарил по груди. И теперь Ноэль не мог оторвать взгляда от расползающегося по ткани кровавого пятна.

- Отдай… жене…

Шофер протянул руку – та тоже была окровавлена. И Ноэль потянулся к нему, перехватив кожаный шнурок. Потом зажал его в ладони – это был медальон. Всего лишь медальон, который нужно было отдать. Пальцы его теперь тоже были в крови. Не в силах смотреть на руки, Ноэль снова поднял взгляд и почти задохнулся – лицо немца было спокойным и отстраненно собранным, будто только сейчас он проговорил: «Это больше не повторится». Будто он не стоял теперь на пороге смерти. Или, возможно, он оттого был спокоен и собран, что умирал?

- В Гамбург… Мюнстергассе 17… - снова шепнул шофер, и голова его запрокинулась.

Ноэль брезгливо поднес к глазам кусочек железа и усмехнулся, глядя на изображенную там фигуру. Улль. Покровитель спортсменов.

Уже гораздо позже, несколько часов спустя, сидя в какой-то гостинице и ожидая, пока проверят его удостоверение, конечно фальшивое, он нервно вертел в руках медальон. И заметил на обороте выгравированное: Fridrich[1]. То ли гравер был безграмотный, пропустив одну букву. То ли родители шофера – излишне изобретательны. Ведь fridu означало «мир».



Марина Светлая (JK et Светлая)

Отредактировано: 21.06.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться