После полуночи

Глава 1. Последний вечер в Бруклине

Бруклин никогда не умел прощаться тихо. Даже в тот вечер, когда Николь Торрес стояла посреди почти пустой комнаты и пыталась убедить себя, что это обычная суббота, город за окном жил так, будто ничего не менялось. Внизу хлопали двери подъезда, кто-то громко смеялся у круглосуточного магазина, машина на перекрёстке слишком долго и зло сигналила, из открытого окна напротив лилась музыка с тяжёлыми басами, а где-то во дворе соседка ругалась с сыном на смеси английского и испанского. Всё было привычным, родным, шумным до боли. Именно поэтому уезжать было тяжелее.

Комната Николь больше не была похожа на её комнату. Со стен исчезли фотографии, афиши маленьких концертов, вырезки из журналов, старые снимки с вечеринок и бумажные звёзды, которые она приклеила над кроватью в четырнадцать лет. Полки опустели. Косметика была сложена в пакет, диски — в коробку, книги — в другую, одежда торчала из раскрытой сумки так, будто сама сопротивлялась переезду. На полу стояли картонные коробки с кривыми надписями чёрным маркером: «ОДЕЖДА», «КНИГИ. ДИСКИ. НЕ ТРОГАТЬ», «НИКОЛЬ. ХРУПКОЕ». Последняя надпись раздражала её сильнее остальных. Внутри лежали вовсе не хрупкие вещи: старые фотографии, браслеты с вечеринок, блокнот с текстами песен, кассета, которую она давно уже не слушала, но всё равно не могла выбросить, серебристая заколка для волос и несколько мелочей, которые не стоили ничего для других, но почему-то держали её прошлую жизнь крепче любых документов.

Николь стояла перед этими коробками в домашней майке и старых шортах, с растрёпанными светло-русыми волосами, чуть волнистыми после душа, и не могла заставить себя продолжить сборы. Завтра утром всё это должны были погрузить в арендованный грузовик. Отец сядет за руль, мама — рядом, Клаус, скорее всего, натянет капюшон и сделает вид, что его ничего не касается, а Николь поедет следом на своём чёрном Ford Mustang SVT Cobra R. Они уедут из Бруклина в Айронвуд, маленький город, который родители называли «новым началом», хотя Николь всё сильнее казалось, что это не начало, а побег.

Она подошла к окну и выглянула вниз. Красный Mustang стоял у тротуара под фонарём. Его тёмный капот блестел в жёлтом свете, низкий кузов казался почти хищным, будто машина даже ночью была готова сорваться с места. Эта машина была единственным, что Николь не позволила никому упаковать, перевезти или контролировать. Она сама будет за рулём. Сама выберет скорость. Сама будет держать дорогу. В этом было хоть что-то похожее на свободу.

Сзади на кровати завибрировал кнопочный телефон. Николь обернулась, взяла его из-под свитера и нажала на кнопку. Маленький экран засветился голубоватым светом.

Молли:
Ты уже собрала вещи?

Николь невольно улыбнулась. Молли была единственным человеком в Айронвуде, из-за которого переезд не казался окончательным наказанием. Они дружили с детства, с тех самых летних каникул, когда Николь впервые приехала в этот город к бабушке и решила, что умрёт от скуки. Молли тогда появилась у старого забора с двумя стаканами лимонада, в грязных кедах и с таким уверенным видом, будто они уже давно были лучшими подругами. С тех пор каждое лето начиналось одинаково: Николь приезжала, Молли бежала к ней, они обнимались, кричали, строили планы, сбегали к озеру, покупали молочные коктейли в закусочной и делали вид, что Айронвуд — центр мира. Но лето всегда заканчивалось, и Николь возвращалась в Бруклин. Теперь возвращаться было некуда.

Она быстро набрала ответ.

Николь:
Нет. Жду, когда вещи сами соберутся.

Молли ответила почти сразу.

Молли:
Ты хоть понимаешь, что я теперь буду ждать? Завтра правда приедешь?

Николь задержала палец над кнопками. Вопрос был простой, но внутри что-то неприятно сжалось. «Правда» звучало так, будто Молли тоже до конца не верила, что Николь теперь будет жить там постоянно. Не приезжать на каникулы, не гостить две недели, не сбегать обратно в Бруклин в конце августа, а просыпаться в Айронвуде каждый день, ходить в колледж неподалёку, видеть одни и те же лица в магазинах, слушать сплетни и делать вид, что маленький город может заменить ей большой.

Николь:
Да. Завтра.

Молли:
Я буду ждать. И не вздумай делать такое лицо, будто тебя сослали.

Николь:
А если меня правда сослали?

Молли:
Тогда я буду твоей красивой надзирательницей. И я уже составила план, как вернуть тебе настроение.

Николь насторожилась.

Николь:
Мне страшно.

Молли:
Правильно. Но ты меня любишь.

Николь усмехнулась, но улыбка быстро погасла, когда снизу донёсся голос матери.

— Николь! Ты упаковала обувь?

Николь посмотрела на чёрные ботинки у двери, кроссовки под кроватью, туфли в шкафу и ещё одну пару, которую она вообще забыла достать из-под стола.

— Да! — крикнула она в ответ.

Ложь прозвучала слишком легко. Она бросила телефон на кровать и попыталась вернуться к коробкам, но мысли всё равно ускользали. Всё произошло слишком быстро. Сначала родители говорили, что им нужно съездить в Айронвуд на пару недель — проверить дом бабушки, решить вопросы с документами, посмотреть колледж. Потом отец стал часто уходить разговаривать по телефону в другую комнату. Мама начала складывать бумаги в папку и прятать её в верхний ящик комода. Клаус стал возвращаться домой позже обычного и пахнуть бензином, хотя уверял, что просто зависал у друзей. А потом однажды за ужином Хантер Торрес поставил стакан с водой на стол и сказал: «Мы переезжаем». Так буднично, будто объявил, что завтра купит новый диван.

Николь тогда сначала даже не поняла. Она помнила эту сцену до мельчайших деталей: мама сидела слишком прямо, не глядя в тарелку; Клаус перестал жевать; отец смотрел на неё тяжёлым, усталым взглядом. Когда она спросила: «На лето?», отец не ответил сразу. И именно эта пауза всё испортила. Потом он сказал: «Насовсем». Мама попыталась объяснить, что там будет тише, безопаснее, дешевле, что дом бабушки пустует, что Николь поступит в колледж неподалёку, что семье нужен шанс. Но Николь услышала только одно: её жизнь уже решили без неё.