После Развода: Алиби для Предателя

Глава 1. Кровь на белой рубашке

Два года после развода оказались не новой жизнью, как любят писать в женских журналах, а долгим ремонтом старой.

Сначала приходилось выносить обломки. Потом разбирать, что ещё можно сохранить. Затем учиться просыпаться без ощущения, что накануне произошло нечто непоправимое. И только после этого начинать заново строить стены — медленно, осторожно, не доверяя даже собственным рукам.

К девяти вечера я осталась в кабинете одна.

За окном отражались огни соседнего бизнес-центра, а на моём столе лежали три папки, пустой стакан из-под кофе и определение суда, которое я перечитывала уже четвёртый раз. Не потому, что не понимала написанного. Просто два года назад одна такая бумага означала бы для меня обычный рабочий день. Сегодня она казалась маленькой победой, которую хотелось подержать в руках немного дольше.

Суд отказался заключать мою подзащитную под стражу.

Следователь требовал отправить Светлану Миронову в следственный изолятор, потому что она якобы могла уничтожить документы и повлиять на свидетелей. Светлана сорок лет проработала бухгалтером, одна воспитывала сына-инвалида и никогда в жизни не выезжала дальше Турции. Но её бывший работодатель вывел через подконтрольные фирмы почти семьдесят миллионов, а когда налоговая начала задавать вопросы, обнаружил, что самым удобным виновником будет женщина, чья электронная подпись стояла на половине отчётов.

Схема была старой, почти неприлично простой.

Большой мужчина с деньгами и связями принимал решения. Женщина рядом выполняла поручения, подписывала бумаги и верила, что является частью общего дела. Когда приходило время отвечать, мужчина вспоминал, что подписи-то женские.

Утром Светлана сидела напротив меня в комнате для свиданий и беззвучно плакала, потому что следователь сказал ей собирать вещи.

Вечером суд оставил её под домашним арестом.

Это ещё не было оправданием. Даже не было гарантией победы. Но сегодня Светлана ночевала дома, рядом с сыном, а не на металлической койке под камерой.

Для меня этого было достаточно.

Я аккуратно положила определение в папку, закрыла её и только тогда заметила, что в приёмной давно не горит свет. Моя помощница Лена ушла почти час назад, предварительно трижды спросив, точно ли мне ничего не нужно.

— Мне нужно, чтобы ты перестала считать меня беспомощной старухой, — ответила я ей в третий раз.

— Вам пятьдесят, Марина Андреевна, — возразила Лена, натягивая пальто. — Это не старость.

— Тогда перестань считать меня беспомощной женщиной среднего возраста.

— У вас сегодня было два заседания, четыре встречи и один кофе.

— Два кофе.

— Второй вы не допили.

Лена забрала стакан с моего стола и выбросила его прежде, чем я успела защитить остатки напитка.

В двадцать четыре года она была убеждена, что человеческое здоровье можно сохранить, если вовремя выключать начальнику компьютер и отбирать у него кофеин. Я не хотела разрушать её веру в простые решения. В конце концов, именно простые решения обычно и удерживали жизнь от окончательного развала.

Я откинулась на спинку кресла и посмотрела на кабинет.

Двадцать восемь квадратных метров на третьем этаже старого административного здания. Два окна во двор, книжный шкаф, мой стол, маленький круглый стол для доверителей и кофемашина, купленная Леной на первые общие премиальные. В приёмной помещались диван, стойка и ещё один шкаф, дверца которого закрывалась только после удара коленом.

До развода мой кабинет занимал половину этажа в стеклянной башне. На двери висела латунная табличка с названием юридической фирмы, в которой я была старшим партнёром. У меня работали шесть помощников, два младших адвоката и секретарь, умевшая по голосу определять, стоит ли соединять меня с клиентом.

Через три месяца после интервью Вадима старшие партнёры предложили мне взять отпуск.

Они говорили о моей усталости, эмоциональном состоянии и необходимости восстановиться после тяжёлой семейной ситуации. Никто не упомянул, что трое крупнейших клиентов фирмы одновременно заявили о нежелании работать с адвокатом, которая якобы использует профессиональные связи для преследования бывшего мужа.

Я не преследовала Вадима.

Я не звонила его партнёрам. Не угрожала Кристине. Не пыталась сорвать сделки его компании.

Я всего лишь отказалась подписать соглашение, по которому должна была публично подтвердить, что наш брак распался задолго до появления другой женщины и что все финансовые вопросы были урегулированы по взаимному согласию.

После этого Вадим дал интервью.

Он сидел в дорогом кресле, немного наклонившись к молодой журналистке, и с усталой сдержанностью рассказывал, как тяжело много лет жить рядом с женщиной, не способной принять естественный конец отношений. Он не называл меня психически больной. Вадим никогда не говорил ничего настолько прямого, что можно было бы уверенно оспорить в суде.

Он использовал другие слова.

«Эмоциональная нестабильность».

«Болезненная зависимость».

«Попытки контролировать».

«Трудности с принятием реальности».

Кристина сидела рядом, держала его за руку и смотрела так, будто они вдвоём проявляют ко мне необыкновенное милосердие.

Через неделю я ушла из фирмы сама.

Через месяц сняла этот кабинет.

Через два года могла позволить себе помощницу, нормальную кофемашину и право не брать дела, от которых становилось тошно.

Это не было триумфальным возвращением. Журналисты не выстраивались у двери. Крупные корпорации не умоляли меня снова представлять их интересы. Большинство прежних клиентов так и не вернулось.

Зато теперь каждый человек, входивший в этот кабинет, приходил именно ко мне.

Не к жене Вадима Воронцова.

Не к женщине, которая могла одним звонком устроить встречу с владельцем строительной группы.

К адвокату Марине Воронцовой.

Фамилию я сохранила. Не из сентиментальности и не ради дочери, как думали окружающие. Под этой фамилией я получила статус, провела первые процессы и выиграла дела, к которым Вадим не имел никакого отношения. Отказываться от неё означало бы признать, что всё прожитое за двадцать семь лет принадлежало ему.