После развода. Держись подальше от меня!

8

Я сажусь в машину и закрываю дверь.

Конец лета, вечер теплый. Я завожу двигатель, бросаю сумку на соседнее сиденье и тянусь к телефону.

— Алло, — голос няни спокойный, с лёгким шумом улицы.

— Вы где?

— На площадке возле дома. Всё хорошо, не переживайте. Он на качелях, смеётся. Можете не торопиться.

Я улыбаюсь, хотя она этого не видит.

— Я уже еду. Буду минут через тридцать.

— Лера, правда, всё в порядке…

— Я скоро, — перебиваю мягко и сбрасываю вызов.

Мне всегда нужно быстрее. Даже когда всё под контролем. Даже когда мне говорят, что можно не спешить. Можно не спешить куда угодно, но только не к своему сыну.

Я трогаюсь с места. Светофор. Красный. Экран телефона загорается сразу, будто ждал.

Сообщение от Воронцова.

«Нужно доработать отчёт по поставщикам. Сегодня»

Я смотрю на экран несколько секунд. Молча.

Конечно, сегодня. Других дней, по его логике, не существует.

Пальцы набирают ответ автоматически:

«Хорошо. Утром отчет будет у вас»

Отправляю. Убираю телефон экраном вниз.

Я злюсь. Не из-за отчёта. Из-за того, что он до сих пор смотрит на меня так, будто у меня ничего не должно быть кроме работы.

Он всё ещё злится на меня за декрет. Я это чувствую. Не словами — объёмом задач, отсутствием любой скидки, этим холодным ожиданием, что я справлюсь. Как всегда.

Я ведь я можно сказать и не уходила в декрет, продолжала работать, на не полную ставку, удаленно, но всегда была на связи.

Конечно я продолжала работать не из-за любви к работе, это была вынужденная мера. Я понимала, что подставила людей, когда решила скрыть свою беременность до конца испытательного, но по-другому я не могу. Я хотела как-то сгладить свой уход в декрет. Да и деньги были нужны. У меня ведь ничего не было. Мне нужно было платить за квартиру, ребенку нужны вещи, памперсы, игрушки. Даже экономя на всем выжить на пособие невозможно.

Я не могла позволить себе «передохнуть». Помню как мне было тяжело. Ноутбук на кухне. Матвей в кроватке. Потом на руках. Потом я училась кормить одной рукой и печатать другой.

Созвоны — шёпотом. Письма — ночью. Отчёты — между кормлениями. До сих пор помню какой громкий щелчок мишки ночью.

Я была на связи всегда. Даже когда не спала по трое суток. Даже когда хотелось просто лечь и выключиться.

Я не рассказывала, как тяжело. Не просила о помощи или снисхождении. Потому что знала: стоит начать — и со мной будут говорить иначе. Меня перестанут принимать в серьёз и я могу лишится дополнительного дохода, а там… даже вспоминать не хочу.

Иногда, совсем поздно вечером, когда было совсем тяжело, я садилась на край кровати и чувствовала, как внутри всё сжимается. Хотелось просто поплакать. Коротко. Тихо. Без свидетелей.

Как маленькая. Только для себя.

Но я почти всегда говорила себе: потом, не сейчас, сейчас держись.

Я не сломалась. И не собираюсь.

Я сильнее сжимаю руль, сворачиваю во двор и сразу чувствую, как внутри начинает отпускать. Само. Без команды.

Паркуюсь, выхожу и иду быстрым шагом, уже не думая ни о работе, ни об отчётах, ни о Воронцове.

Площадка видна издалека. Шум, смех, обычный двор, обычный вечер.

И вдруг:

— МАМА!

Я вижу его сразу.

Он на качелях, смеётся так, будто в мире нет ничего страшного. Ноги болтаются в воздухе. Матвей оборачивается и срывается с места, даже не дожидаясь, пока качели остановятся. Бежит ко мне, спотыкаясь, размахивая руками.

Я приседаю, даже не задумываясь.

Он влетает в меня всем телом, обхватывает шею, прижимается так крепко, будто боялся, что я исчезну.

— Мамочка, ты пришла!

Я закрываю глаза. На секунду. Руки сами находят его спину. Сжимаю. Удерживаю.

В груди что-то оседает — резко и больно, как будто я слишком долго держала воздух и наконец позволила себе выдохнуть.

— Конечно, пришла, — шепчу я.

Он прижимается сильнее, утыкается мне в плечо, и мне вдруг хочется просто остаться так. Ничего не делать. Никуда не идти. Ни о чём не думать.

Быть здесь.

Я чувствую, как дрожат руки. Совсем чуть-чуть. Матвей этого не замечает. И хорошо.

— Ты работала? — говорит он спокойно.

— Да, — улыбаюсь я. — Зато теперь я вся твоя.

Он отстраняется, смотрит на меня серьёзно и кивает, будто мы только что о чём-то договорились.

Я снова прижимаю его к себе и понимаю ясно и остро: Я выдержу всё. Не буду спать. Буду работать ночами. Потому что всё это — не зря.

Я отстраняюсь и смотрю на него внимательнее.

Иногда я это замечаю. Разрез глаз. Линию бровей. Этот упрямый, чуть сосредоточенный взгляд.

Он похож на отца.

Не сильно. Не так, чтобы сразу бросалось в глаза. Но достаточно, чтобы иногда внутри что-то едва заметно ёкало.

Я не благодарна Кириллу за то, кем он был. За то, как ушёл. За то, что оставил меня без опоры.

Но я честна с собой: если бы не тот удар, я бы не стала такой. Я бы не рискнула. Не выдержала бы столько. Не выросла бы.

У меня есть работа, которую я заслужила. Квартира — пусть в ипотеку, но моя. Жизнь, выстроенная своими руками. Без чьей-нибудь помощи.

И самое главное — у меня есть сын.

Я сильная. Я знаю это. Я справилась.

Я поправляю ему футболку, провожу ладонью по плечу. Он поднимает на меня глаза и улыбается.