После Развода. И вновь твоя?

Глава 6. Когда старая жизнь врывается в новую

Три года срок, за который можно всё переставить с ног на голову, а потом привыкнуть и к этому новому положению вещей.

Я стала почти Петербурженкой.

Полюбила серое небо, резкий ветер с залива, эти бесконечные мосты и ощущение, что ты живешь в красивом, немного грустном мире. Не шумным, переливающемся всеми огнями, с душной толпой как Москва, а в ином, будто противоположном измерении...

Новая должность была серьезной, и я погрузилась в работу с головой, как когда-то в первые годы с Ринатом. Только теперь строила что-то исключительно для себя: карьеру, круг общения, маршрут от дома до офиса и обратно. Жизнь была ровной, предсказуемой, сдержанной. Иногда я ловила себя на мысли, что не вспоминала Рината неделями. Потом месяц. Потом… в принципе. Он стал чем-то вроде старой школьной фотографии — знаешь, что было, но уже не чувствуешь связи с тем человеком на снимке.

Вернуться в Москву пришлось по двум причинам.

Первая — моя мама.

Звонила каждую неделю с вопросами, расспросами и с рассказами о соседях.

По голосу я слышала, что ей жутко одиноко.

Второй причиной оказалась менее приятной: меня уволили.

Вернее «согласовали расторжение договора по инициативе работодателя». После конформного, вечно кивавшего Юрия Борисовича, который ценил мой опыт, пришел молодой, настырный Марат Андреевич, помешанный на «прокачке личного бренда и, что дорогу лучше уступить молодым».

Мы разошлись во взглядах на стратегию развития отдела на второй же неделе. На третьей он принес мне бумаги на подпись, и я не стала спорить. Получила хорошие отступные и поняла, что пора сделать паузу, и навестить родные пенаты.

Встреча была теплой, шумной. С запахом: мяса, борща и липового чая.

Мама обнимала, щупала за плечи, причитала, что я стала «совсем тощей, как щепка». Потом усадила за кухонный стол, заставила съесть две тарелки супа, и устроила чаепитие с таким видом, будто готовилась к важному разговору.

И начался он как я и предполагала, с Рината, с моего бывшего Рината...

— Мужик без тебя совсем скис, Танюшка! — вздохнула сердобольная мама, разливая чай по кружкам.

— Сам дитё воспитывает, бедный… Алешенька такой прекрасный мальчишечка, глазки умненькие, весь в него.

Я замерла с куском аппетитного лимонного пирога. Информация ударила не то чтобы болью, может резким, холодным удивлением.

Почему она знает? Зачем ей это?

— А ты-то откуда знаешь? — спросила стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И почему один воспитывает?

Глянула на маму, пытаясь уловить в знакомых глазах что-то: сожаление, тайную симпатию к бывшему зятю. Догадка, мерзкая и обидная, шевельнулась внутри. Неужели она его привечает? Того самого, который, который меня … растоптал...

— Что, мехами да бриллиантами одарил? — хмыкнула иронично и с дуру глотнула горячего чаю.

Мама вспыхнула, стукнула кучлаком по столу так, что чайные ложки звякнули в чашках.

— Да чтоб язык твой засох с корнем, Татьяна! Ты же знаешь — в жизнь чужого не беру! И много видишь у меня добра, золота?

Мне стало стыдно, по-настоящему, до жжения в глазах. В квартире, все также как многие годы до этого стояла привычная, совсем небогатая атмосфера.

Мама всю жизнь прожила честно, на одну учительскую пенсию, с моей помощью. Подозревать её в меркантильности было низко и очень глупо.

Коснулась аккуратной кисти с розовыми ногтями, нежным жестом, которого сама от себя не ожидала.

— Прости, мамуль, погорячилась я! Ты лучше если хочешь расскажи мне, ладно?

Мама вытерла уголок глаза краем ажурного носового платочка, театрально вздохнула.

— Да как там… Иногда заходит ко мне с Алешенькой. Оставляет его, все в делах, в бизнесе, трудяга! Я его кормлю конечно: супчик там домашний, котлетки фирменные с лучком, он мне как внук родимый, от тебя то не дождалась! Бедный ребёнок… Ринатка-то работает бесконечно, с утра до ночи пропадает. А мальчишке без мамки, да без бабки рядом — тяжело. Ох, тяжело.

В её голосе прозвучала та самая, вечная бабья жалость ко всем сиротам и несчастным детям. И ко взрослым мужчинам, которые вдруг стали «бедными Ринатками».

Но я зацепилась за другое.

Без мамки

— А где… — я запнулась. Слово «любимая» так и не сорвалось с языка. Оно было липким и фальшивым. Даже спустя три года. — Мама, а где его мама?

Мать перекрестилась, заохала, понизив голос до драматического шёпота, каким у нас в семье всегда сообщали о покойниках.

— Померла! Представляешь? Померла, такая молоденькая-то… Ринат рассказывал, что у неё рак после того, как родила, обнаружили. С кровью что-то связанное, лейкоз, кажется… Вот и сгорела за полгода. Эка жизнь, дочка! — Мама покачала головой, и в её глазах мелькнуло суеверное, почти языческое осуждение. — Верно говорят: если с женатым свяжешься, то таким грехом себя свяжешь, и он в землю утянет, как есть. Вон и Машка с нашим папашкой вошкалась, так её инсульт разбил! Сдохла, зараза проклятущая! Во-она как жизнь-то поворачивается, знаешь…