После Развода. И вновь твоя?

Глава 18. Подобие семьи

Моя новая жизнь обрела свои, жёсткие, но понятные контуры.

Они были выстроены не мной, но я научилась в них существовать. Как заключённый, привыкший к распорядку в тюрьме.

Мой мир сузился до дома и потребностей маленького человечка, он был чудесным ребёнком: живым, любознательным, иногда капризным, но невероятно отзывчивым мальчиком. С доверчивыми глазами, мелодичным смехом. Я с ним башни из кубиков или разыгрывала сценки из его любимых книжек — всё это постепенно заполняло ту пустоту...

Я много готовила.

Молочное печенье на полдник, овсяную кашу на завтрак, куриные котлеты на пару и овощные супы-пюре на обед. Научилась делать их идеально, доводя консистенцию до той самой нежности, которую одобрял маленький гурман. Читала книги, растягивая слова, изображая разных героев, гуляла с ним в парке, мы собирали жёлуди и осенние листья.

Воспитывала конечно мягко, но настойчиво: «Скажи "спасибо", Алёш», «Извинись перед девочкой, ты толкнул её», «Давай уберём игрушки вместе».

Ринат не шутил насчёт образования, к трёхлетке приходили педагоги, и это было серьёзно.

По понедельникам и средам — милая, строгая женщина лет пятидесяти, которая учила его буквам и слушала, как он пересказывает сказки. По пятницам — молодая девушка с идеальным британским произношением, с которой они пели песенки и разучивали цвета. По субботам — суховатый мужчина, пытавшийся в игровой форме объяснить основы счёта.

Я жила в отдельной спальне — бывшей гостевой, на втором этаже, напротив комнаты Алёши.

Это было мое личное пространство от и до. Тут стояли мои вещи, висели мои платья в шкафу, лежали мои книги. И по ночам, когда дом затихал, я позволяла себе не быть «мамой по контракту», а быть просто тоскующей Таней...

Тоска была тихой, глухой, но постоянной, словно бесконечный, надоевший гул в ушах.

Она была о Сергее, о жизни, о свободе в принципе.

Вспоминала чужую улыбку, и чужие губы...

Я никогда не читала его сообщения, но они не прекращали приходить. Видела на экране предпросмотр: «Тань, я не могу…», «Почему ты не отвечаешь?», « Что я могу поделать, что мне ещё сделать?»

Меня всегда било током.

Однажды, глубокой ночью, пришло длинное, путанное, с опечатками:

«Всё времы думму аттебе… ты сама яркая звезда… прости что достаю ищо но я пияный и ощень люблю тебя...»

Вырубила телефон, сунула его в самый дальний ящик комода и больше не доставала. Смотреть на эти слова было больнее, чем на нож, они напоминали о том, что я выбрала. И о том, что моя свобода выбора была иллюзией, купленной за сто тысяч долларов.

Мое присутствие позволило Ренату полностью раствориться в работе.

Он уходил рано утром, когда Алёша ещё спал, и возвращался за полночь, когда я уже была в своей комнате, и таким образом мы почти не пересекались. Иногда он заглядывал вечером, чтобы поцеловать сына, пожелать тому спокойной ночи.

Тогда наши взгляды встречались, но в них не было ничего, кроме взаимного, холодного нейтралитета. Он выполнял свою часть сделки — платил за моё «спасение». Я — свою. Мы были деловыми партнёрами по странному, извращённому проекту под названием «семья».

Сегодня всё шло по плану. Алёша, нагулявшись и наевшись творожной запеканки, уснул, крепко сжимая в руке плюшевого ежа. Я собрала разбросанные кубики и части лего и спустилась на кухню.

Приготовила себе ужин — простой салат, пасту с томатным соусом. Достала из холодильника бутылку белого вина. Раньше я пила только на весомые праздники и никогда не губила одна одна.

Теперь же это стало моим маленьким, тихим ритуалом отхода ко сну.

Устроилась в столовой, в опустевшем, освещённом только светом над столом пространстве. Надела наушники. Сегодня в плейлисте вылез «Сектор Газа», грубый, циничный, напрочь лишённый той гламурной тоски, которая меня окружала.

Заиграла «Лирика». Неожиданно пронзительная, почти нежная в своей ухарской упаковке, я слушала, почти на полной отрезанная от мира коконом звука, и тихо подпевала, отхлёбывая вино:

— Ты со мною забудь обо всём, эта ночь нам покажется сном…

Возьму и прижму тебя, как родную дочь…

В горле встал ком. От этой нелепой, дурацкой нежности, она била прямо в самое больное. Про «забудь обо всём», и про ночь, которая кажется сном. Про простую, почти отеческую нежность, которой в моей жизни теперь не было места.

Прикрыла глаза, позволила звукам заполнить пустоту.

И не заметила, как кто-то вошел в столовую.

Когда я потянулась к бокалу, открыв глаза, то вздрогнула. Напротив непринуждённо сидел Ринат в пиджаке и ослабленном галстуке, глядел на меня непривычно, неправильно, с нежностью что ли...

Было еще очень рано...

Да, да было рано, еще, даже не пробило одиннадцать вечера, а он уже тут как тут...

Я судорожно сдернула наушники.

Что стряслось?

— Привет, — выдавила, чувствуя, как глупо краснею. Я была в пижаме, в старых, мягких, растянутых штанах и футболке с кроликами — той самой, из «прошлой жизни», которую мама когда-то подарила на Новый год. Волосы были собраны в небрежный пучок, вчера я ела скумбрию и также пила вино, поэтому в ближайшие семь дней должна была ходить до неприличия с опухшей харей...