После Развода. И вновь твоя?

Глава 21. Две правды, две лжи

Я перестала понимать, где заканчиваюсь я и начинается моя ложь.

Все переплелось так плотно, что разорвать паутину не представлялось возможным. Днём я была мамой по контракту — варила каши, читала сказки, гуляла в парке и учила с Алёшей английские слова. Вечером превращалась в женщину, которая снова учится доверять Ринату, которая позволяет ему касаться себя, которая почти верит в его раскаяние. А ночью, когда дом затихал, я писала Серёже.

Короткие, отчаянные сообщения...

Скучаю

Люблю

Потерпи

Иногда снова украдкой убегала из дома на встречи, совсем как девчонка подросток.

Я разрывалась.

Это была не жизнь, а пытка. Словно хроническая, непрекращающаяся ангина.

Математика, аналитика во мне умерли. Я привыкшая раскладывать всё по полочкам, совсем не знала, что поделать перед хаосом чувств.

С Ринатом меня связывал контракт, и болезненная привязанность к прошлому, к Алёше, к той иллюзии семьи, которую мы успели выстроить, и к которой я успела привыкнуть. С Серёжей меня связывало другое — живое, горячее, настоящее, чувство, которое не нужно было подкреплять пунктами договора. И я хотела разорваться, разделить на части.

Одна бы часть жила с Ринатом, в этом иллюзионном мире, другая бы стала реально счастливой с Шишкиным.

Но я была одна, целая и без возможности разделения пополам.

Сегодня был пятый ужин.

Ренат не говорил о том какую кухню решил тестировать в этот раз, а мне и не было интересно.

Но в это раз бывший пообещал « большой сюрприз». И нет бы мне насторожиться, но я и этому значение не предала. На пороге столовой ноги буквально приросли к полу.

За столом сидел Серёжка.

Он был бледным, сжатым как пружина. В его руках была тарелка с греческим салатом, который он бессмысленно перебирал вилкой, а рядышком с ним, с сияющим, почти торжествующим лицом, восседал Ринат.

— Танюша, проходи! — воскликнул он, указывая на место напротив Серёжи.

— Решил, что нам пора собираться, как в старые добрые. Помнишь, как мы втроём сидели, когда всё только начиналось? Вот и отлично, присаживайся моя хорошая.

Молча села, горло перехватило, я не могла ни говорить, ни глотать. Только смотрела на Серёжу, но он упорно избегал моего взгляда, уставившись в тарелку.

Его пальцы, сжимающие вилку — побелели, мои — дрожали под столом.

Ринат, напротив, был само дружелюбие. Разливал вино, рассказывал байки с работы, шутил. Яркий, баритональный тембр звучал громко, неестественно весело. Он будто наслаждался спектаклем, где единственные зрители — мы с Серёжей не могли выдавить из себя ни слова.

Мы сидели молча, перебирая салат, делая вид, что все прекрасно, все хорошо.

Я чувствовала себя голой, беззащитной и растерзанной. И каждое движение, каждый взгляд, брошенный на Серёжу, были для меня мучением.

А заигравшийся Ринат казалось был так поглощен ролью « добродушного хозяина», что и не замечал ничего, или только делал вид, что не замечает...

***

После ужина мы втроём вышли на террасу.

Холодный октябрьский воздух обжёг, но не принёс облегчения. Я стояла, прислонившись к перилам, и курила, хотя терпеть не могла это делать на глазах у Рината, но сейчас сигарета была единственным, что давало иллюзию контроля.

Руки дрожали. И тут руки Рената легли на талию. Так по собственнически, и нагло он привлёк меня к себе, и я оцепенела, не в силах пошевелиться.

Потом он посмотрел на Серёжу и выдал с довольной улыбкой:

— Хорошо, что ты пришёл, Серёг. А мы тут с Таней налаживаем отношения, думаю, скоро за вторым пойдём.

За вторым.

Вторым...

Я видела как у Сережи дрогнули пальцы, сжимающие сигарету. Как он замер, будто его ударили под дых. Как окурок выпал из рук, упал на каменные плиты, и он медленно, почти машинально, растоптал его подошвой ботинка.

Он ничего не сказала, не поднял на меня глаза, не поглядел с упреком. Уронив окурок, Шишкин развернулся и не оглядываясь направился к воротам.

— Серёж! — вырвалось у меня, но голос прозвучал хрипло, чуждо.

Но мой любимый человек, мой...

Не остановился, толкнул калитку и исчез в темноте.

Ринат рассмеялся. Весело, открыто, запрокинув голову.

— Друг, ты куда? Смотри не споткнись! — крикнул он вслед и снова зашелся в хохоте.

Меня захлестнула волна такой дикой, всепоглощающей ненависти, что на миг потемнело в глазах.

Дёрнулась, пытаясь сбросить тяжелые руки с тела, но Рахимов сжал еще крепче. Я вцепилась в его запястье, пытаясь отодрать пальцы, но он был неумолим.

Развернул меня к себе рывком, обхватил обеими руками и вдруг поднял на руки. Моё тело обмякло, я почувствовала полное, абсолютное истощение, и прикрыла глаза.