После Развода. И вновь твоя?

Глава 25. Нет, не можем

Мы сидели друг напротив друга, разделённые столом и холодом.

Ринат тяжело глядел на меня, я — на него, и никто не хотел уступать.

— У него была? — спросил он наконец.

Голос был ровным, без эмоциональным, будто о погоде спрашивал.

— У кого — у него? — вопросом на вопрос ответила, глядя прямо в тёмные глаза.

Он невесело хмыкнул, но по звуку скорее неестественно крякнул.

— Быть дурой тебе совсем не идёт! Ты же вроде умная баба, Таня.

Я хмыкнула в ответ.

Наверное он улицезрел, ту же усмешку, слышал ту же интонацию.

Зеркальная копия

— Главное слово — «вроде», милый. — Специально выделила последнее слово, вкладывая в него всю иронию, на которую была способна. — Поверила в разводку с этими подставными документами. Контракт подписала, к тебе вернулась, к сыну твоему привязалась. Дура я, дура! Дура я проклятая, у него — четыре дуры, а я дура пятая, эх!

Легонько толкнула пустой бокал в сторону бывшего.

— Наливай, что ли? На сухую разве есть смысл говорить?

Вино было как сок, цвета спелого граната. Пахучее, легкое, тягучее, наверняка безумно дорогое. Выпила залпом, даже не почувствовав вкуса, и от закуски, которую Ринат придвинул ко мне, отказалась, рукой отмахнулась.

— Тань, — начал он, и в его голосе появилась та самая интонация, от которой когда-то так не неистово таяло сердце. Но теперь и она вызывала глухое отторжение, вынужденную злобу.

Я гневалась на него, и на себя, и на всю это ситуацию.

— Я правда тебя люблю, очень. Ты мне нужна, честно.

— Да, да. Любишь. И тогда любил, когда ребёнка другой делал? И когда колечки с брильянтами другой дарил? Тогда тоже любил?

— Я уже извинялся. — Он сжал челюсти, почти до хруста зубов. — Много раз просил прощения. И я уже всё искупил, меня Бог наказал, не беспокойся. Так наказал, что другому, даже и не снилось...

Меня прорвало. Истеричный смех вырвался наружу и перешел почти в нелепый гогот. Я зажала рот рукой, но импровизированная «преграда» была не в силах остановить истерику, из глаз потекли абсурдные слезы, я смахнула их.

— Насмешил так насмешил! — выдохнула пытаясь отдышаться. — Бог его наказал! Ах, бедный, несчастный Ринат! Жена ушла, любовница умерла, остался один с ребёнком — и это, по-твоему, искупление? Ты серьёзно?

Ринат кивнул, на его лице застыла маска состоявшая из серьёзности и обиды, что над его болью посмели так явно насмехаться...

— Серьёзно, наказал. Ты и представить не можешь какого мне жить с таким грузом. — С нажимом повторил он.

Улыбка сползла с моего лица, я впилась в него взглядом, чувствуя, как внутри поднимается холодная, ясная злость. Его выпад проигнорировала. Я больше не могла играть и поддерживать этот фарс.

— Я ухожу от тебя.

Он замер на секунду, а потом рассмеялся. Спокойно, уверенно, как человек, который держит в рукаве все козыри жестокий, неясной жизни. Отпил вина, склонил голову набок и спросил тихо, почти ласково:

— Уходишь? Позволь спросить — куда? Я вроде тебя никуда еще не отпускал.

— А меня не нужно отпускать, — я выпрямилась, расправила плечи. — Я взрослый человек, свободный., и… Ухожу.

Он напрягся. Я видела это по тому, как побелели костяшки пальцев на бокале, но с места не двинулся. Только посмотрел на меня — и вдруг взгляд его изменился.

Будто бы стал беззащитным, почти жалобным.

И признаться таким я его не видела никогда.

Ни до измены, ни после

— Тань, мы можем всё ещё изменить, — произнёс он тихо. — Я верю в это, ты любишь меня, а я тебя. И мы должны…

Я покачала головой. Усмехнулась, уткнулась лицом в ладони, потерла глаза. Потом подняла на него взгляд и закусила губу, чувствуя, как дрожит подбородок.

— Нет, — выдохнула. — Нет, нет, нет. Не можем, не можем!

Встала из-за стола, оперлась руками о столешницу, глядя на него сверху вниз.

— Ты знаешь, как я жила после нашего развода? — мой голос сорвался. — Я нож боялась лишний раз в руки взять. Знаешь от чего? Страшно было, что вены себе вскрою. Успокоительные пачками глотала, не спала ночами. Боялась, что умру от горя. Ты хоть представляешь, какого это — умирать от горя? Когда сердце так болит, что ты физически чувствуешь, как оно разрывается? Когда каждый вдох мука?

— Таня… — начал он, но я не дала договорить.

— Замолчи! Просто дай мне уйти. Мне плохо с тобой, слышишь? Плохо! Ты — напоминание о самой страшной боли в моей жизни.

Ринат продолжал глядеть на меня упрямо, непримиримо. С тем самым железным, невыносимым, с которым он всегда добивался своего в бизнесе. Упрямство человека, который не верит, что есть вещи, которые нельзя починить, склеить, исправить. Но я точно знала: в наших отношениях исправлять уже нечего.

Можно заново отстроить дом на пепелище, но это будет уже не тот дом. И жить в нём буду не я — моя тень, моя обожжённая версия, а то было неправильно.