После развода. Мы стали чужими в 50

Глава 3. Противно смотреть

— Беременна? — повторяю, будто завороженная злым духом. — В сорок шесть? Ей сорок шесть лет?

Я потрясена.

Так Ярослав купился не на молодость и не глупость и наивность юной дурочки, которая ищет в возрастных партнерах папочку?

То есть это не мужицкие комплексы пятидесяти лет в нем заговорили?

А все же чувства?

— Нет, — качаю головой и пячусь, — я тебе не верю…

То, что мужиков в какой-то момент тянет к молодым и задорным, можно понять. Мы все боимся старости.

Все страшимся тех изменений, которые претерпевают наши тела, и для психики тяжело принять, что ты уже не молодой бычок. Поэтому-то их и тянет к молодым. Они доказывают себе и другим, что они еще ого-го!

Но это не случай Ярослава.

Его любовница всего на четыре года младше. Это не мужицкая блажь испуганного эго. Это отношения другого уровня, и зацепили Ярослава не сочными губами и гладкой свежей кожей, а чем-то более глубокими и проникновенным.

Это не тупая случка.

Это… чувства. Запретные, скрытые, подлые по отношению ко мне, но все же чувства и тот интерес, который рождается к личности, а не к круглой молодой заднице.

— Почему ты мне сразу не сказала?

Хотя что бы это изменило?

Мне было бы легче? Нет, но хотя бы тогда дочка была бы на моей стороне. Была бы моей соратницей, а она все знала эти две недели, приводила сыновей и не стыдилась смотреть в глаза.

— Это ваши отношения, мам, — Вася кривится, — и я решила в них не лезть. Окей? Я бы стала, как обычно, крайней.

— За что ты так со мной?

— Как? Как, мам? — Вася разводит руки в стороны. — И как бы я тебе это все сказала? Это папа должен был все тебе разъяснить, и он это сделал. Теперь ты будешь либо истеричкой, которая загонит себя в психушку, либо адекватной женщиной, которая понимает, что сама налажала в своем браке! — переходит почти на крик. — Давай, продолжай ныть и заливать все тут слезами! Бедная несчастная!

— Я виновата?

Это какой-то сюр.

Я виновата в том, что мой муж пошел налево и что внезапно разлюбил меня спустя целую жизнь? Да чем же я заслужила моральные пинки от родной дочери?

— Это не молодуха, мам, — Вася смеется, — не шмара, которая цепляет папиков наивными глазками и тупостью, ага? Это взрослая женщина. Почти твоя ровесница. Разве нет повода для размышлений, а?

— Не смей меня обвинять!

В женской злобе я хватаю с пола журнал, с которым кидаюсь на удивленную дочь, но когда я замахиваюсь, то все же останавливаюсь.

— Ты обалдела, мам?

Журнал выскальзывает из моих пальцев, и я с рыданиями отворачиваюсь от дочери, которую чуть не ударила.

— Мама, — недовольно тянет Василиса и силой усаживает меня на диван.

Отправляется на кухню и возвращается со стаканом воды, которые нетерпеливо протягивает мне:

— Выпей воды.

— За что вы так со мной.

— Ну, правда, подбери уже сопли! — повышает голос и отставляет стакан воды на столик. — Не будь такой жалкой! Не ты первая разводишься! Если допустила все это, то хотя бы выйди из брака не сопливой тряпкой!

Затем она лезет в карман короткого жакета за телефоном и торопливо что-то в нем печатает, сердито покусывая губы.

— Кому ты пишешь? — поднимаю загнанный взгляд.

Ничего хорошего уже не жду.

— Я тебе отправила контакты психолога, — прячет телефон в карман и строго смотрит на меня. — Я понимаю, что ты у нас очень чувствительная тетенька, но в разводах, как и в бизнесе, не терпят жертв, и папа сопливых слабаков и слабачек не уважает. Ты теперь не в категории любимой жены, мам.

Дышу тяжело, прерывисто.

Дочка говорит жестокие, но правдивые слова.

Она не жалеет меня, но какой мне толк будет от жалости?

Однако сейчас мой разум помутнен.

Разве мы требуем от человека трезвости и адекватности, когда умирает любимый и близкий человек? Ярослав для меня умер.

Моего мужа больше нет. Нет моего неуклюжего огра, который при скандалах легко запрокидывал меня на плечо и утаскивал в спальню, чтобы срочно помириться со мной.

Давно он этого не делал, и после скандалов в последнее время не торопился мириться даже на словах.

Не видел смысла, ведь он больше не любил меня, и мои негодования его не трогали и тревожили.

Я стала для него истеричкой, чьи возмущения, если они вспыхнули, перетерпеть. Сама успокоится, если проигнорировать, крепко сцепив зубы.

— Как же я без него… — мое тело бьет, как в лихорадке, а на лбу проступает холодная испарина страха перед будущим, в котором я стану одинокой и неприкаянной женщиной.

Ярослав — вся моя жизнь. Часть моей души. Мой суровый великан-защитник и грозная стена, за которой я пряталась от жестокого мира.

Я чувствую себя маленькой брошенной девочкой, пусть мне и пятьдесят лет. Меня все эти годы оберегали, баловали, носили на руках, а сейчас просто вышвырнули за борт в ледяные воды.

— Яр! — я хочу вновь броситься за мужем, но Василиса дергает меня за руку, разворачивает к себе и одаривает резкой молниеносной пощечиной.

Я испуганно замираю, прижав ладонь к щеке, и Василиса подается в мою сторону:

— Хватит унижений, мама. Он дал ясно тебе понять, что он не хочет слышать от тебя криков и слез.

— Ты меня ударила…

— Привела в чувство, — с угрозой прищуривается. — Если ты к нему и поднимешься в кабинет, то не в соплях. На такую тебя противно смотреть.